Эрик Шрёдер. Народ Мухаммеда. XVII. Украшение

0011Данная книга семилетний труд известного археолога и историка исламской культуры Эрика Шредера, основанный на многочисленных исторических источниках. Автор строит повествование, используя наиболее яркие фрагменты известных рукописей, выстраивая их в хронологической последовательности. Это сокровище древних откровений и религиозной мудрости дает обзор основополагающего периода мусульманской культуры. Книга прослеживает историю ислама с момента его рождения до расцвета. Историк часто обращается к фольклору, цитатам из Корана, приводит множество песен и стихотворений.
Шредер предоставляет богатый материал, давая читателю возможность самостоятельно выступить в роли исследователя. Книга будет интересна не только специалистам, но и широкому кругу читателей.

007
НАРОД МУХАММЕДА
Антология духовных сокровищ исламской цивилизации
Эрих Шрёдер (Eric Schroeder)
009

Украшение

Язык Абу Зайда
Встреча в Дамитте
Грязное дело о разводе
Кладбище
Последняя встреча
012

Язык Абу Зайда

Некоторые наши грамотеи называют плохое стихотворение хорошим только потому, что автор его жил давным-давно. А истинно прекрасное стихотворение зовут плохим, хотя его единственный недостаток в том, что оно написано их современником, более того, они даже видели автора. Но Всевышний никогда не приписывал ни знаний, ни поэзии, ни риторики к определенной эпохе, не делал их и принадлежностью лишь отдельного типа людей. Он всегда разделял эти дары среди всех Своих слуг. В свой час Всевышний повелевает любой старой вещи стать новой, в свой час любой признанной – обратиться в ничтожество.

Рассказывает Харит, сын Хаммама:

«Я взобрался на спину верблюда, изгнанный, отделенный нищетою от своего народа. Потрясения тех лет привели меня в Сану в Йамане, куда пришел я с пустыми кошельками, прося милостыню. В моем мешке не было и толики пищи.

Подобно дикарю, я блуждал по улицам, исследуя каждый закоулок,
подобный жаждущей пичужке.
С утра до вечера надеялся я найти того, кто своей щедростью
разгладит морщины моего чела, кому смогу я поведать о своей нужде,
Или просто доброго человека, чье слово могло хотя бы утешить меня,
чья беседа бы утолила мою жажду сочувствия,
Покуда круг не сомкнулся, обратив меня к действительному,
приведя на широкую площадь, где было множество рыдающих.
Я проник в глубину этой толпы, удивляясь, что вызвало эти слезы,
И в центре узрел я хрупкого человека в одеждах паломника.
Порой искусным плетением слов поражал он слух,
порой укорами и увещеваниями,

И пестрая толпа
Окружала его, как сияние окружает восходящую луну или кожура – плод.
Я подошел ближе, чтобы услышать что-то из сказанного им,
чтобы подобрать одну из падающих жемчужин.

Говорил он долго, и я услыхал из его изобретательных уст следующее:
«О беспокойный лжец, что вечно меняет одежды заносчивости,
О аду подверженный в тщеславии, устремляющийся блуждать
после каждого ничтожного поступка,
Как долго будешь держаться ты своего безумного пути
и пастись на отравленном пастбище?

Ты, своей дерзостью бросающий вызов Тому, Кто держит в руке прядь,
растущую над твоим лбом,
Погружающийся во всю скверну своей жизни, дабы раздражить Того,
Кто знает твою тайну?
Зачем пытаться скрыться от ближнего? Ведь ты узреваем тем Одним,
Кто видит тебя. Зачем путаться, обманывая себя?

Ведь твой Властелин знает.
Подумай, чего ты достигнешь состоянием, когда настанет пора уйти?
Или спасут деньги, когда проклянут дела?
Или запоздалое сожаление оставит в вышине того, кто уже в бездне?
Не приговорен ли ты к смерти? А если так – готов ли ты?

Разве не предупреждали тебя седины? О каком же оправдании речь?
Разве не предназначено тебе место сна в глубине могилы?
Или тебе есть что еще сказать?
Путь твой ведет прямо к Всевышнему; найдется ли тот,
кто защитит тебя от Него?

Сколько раз время будило тебя и сколько раз ты вновь засыпал!
Сколько раз предостережение касалось твоего рукава,
а ты тянул рукав к себе!
На стене было написано, а ты закрывал глаза твои!
Ты знал истину и отрицал ее. Смерть изрекла: «Помни!» —
а ты постарался забыть. Сколько раз было в твоей власти
сохранить в себе доброе, а ты ничего не сберег!
Ты предпочел хранить в сокровищнице богатства, а не благие мысли
и требовал выкупа, не подавая милостыни,
Требуя честности, но оскверняя святость ее самой, презирая обман
и совершая его, ты боишься людей; но, истинно,
много страшнее их Всевышний.
Горе, горе посеявшему этот мир! Будь миряне хоть каплю мудрее,
и того бы хватило!

После же, оставив деньги и сплюнув, он взял свою флягу странника в руку и посох под мышку. И когда собравшиеся увидели, что он поднялся и готов их покинуть, каждый опустил руку в карман и наполнил ведро из своего ручья, говоря: «Используй это для себя или раздели с другими».
Он принял это с полузакрытыми глазами и ушел, распрощавшись со всеми, кто желал идти с ним, чтобы не знали его пути.

Но, – говорит Харит, – я пошел за ним, следя и скрываясь от его взгляда, пока он, подойдя к пещере, не проскользнул неожиданно в нее.

Я дал ему время снять сандалии и вымыть ноги (для сохранения благочестия) и затем вбежал. И там я обнаружил его сидящим напротив некоего человека, прислуживающего ему; он смаковал прекрасный белый хлеб, жареного козленка и держал в руке бутыль крепкого напитка.

– Друг! – воскликнул я. – Было ли все то – словами, а это – правдой?

Яростно фыркнув, как если бы он собирался взорваться от гнева, он смотрел на меня, и мне казалось, что он на меня бросится. Но вот огонь угас, и он сказал:

Посеял сорняки я, чтобы ужин собрать!
Если бы Удача Справедливостью была, то подлый
могущественнейшим не был бы.
Угощайся, а не хочешь – так уходи!

Я повернулся к его слуге и сказал:

– Мы молимся Ему, дабы сохранил от зла. Прошу тебя, ответь мне, кто это?

– Это, – сказал слуга, – Свет Внешних земель, мудрейший из мудрецов, Абу Зайд из Саруджа.

Встреча в Дамитте

Некогда, в год больших путешествий, я отправился в Дамитту.

В те дни я носил расшитые одеяния богатства и глядел в лицо радости, путешествуя среди друзей, сломавших посох вражды и пивших текучее молоко согласия.

И случилось так, что ночью, свежей, как цветущая щека отрока, и темной, как его вороновы кудри, мы, понукая своих верблюдов, ехали до тех пор, пока ночь не сдалась и рассвет не стер цвета тьмы. Тогда, уставшие от нашего пути, желавшие сна, увидев холмы, покрытые росой, где дул легкий восточный ветерок, мы решили остановиться на ночлег и дать отдых животным. А когда караван остановился, когда стихли стон и урчание верблюдов, я услышал человека со звучным голосом, шептавшего другому:

– Какое правило, ответь, определяет твое отношение к другому человеку?

Второй голос отвечал:

– Я выполняю свой долг по отношению к ближнему, даже если мне он причиняет зло, я одариваю дружбой грубого, я прощаю товарища, погубившего мое дело, я люблю друга, налей он мне даже вместо лучшего напитка теплой воды, я даю все, что могу, моему товарищу, даже если он возвращает десятую часть того, что мог бы, я говорю с любым как с моим халифом, а с домочадцем – как с военачальником; я смягчаю ответ ненависти и учтиво вопрошаю безразличного, я довольствуюсь крохами положенного мне и клочком моей пустыни; несправедливость не искушает меня на жалобу, а укус гадюки – на месть.

– Увы, мой мальчик! – ответил первый голос. – Должно держаться лишь того, кто имеет немалое имущество, и ценить того, кто платит. Что касается меня, я дам лишь тому, кто вернет. Не буду ни превозносить замкнутого, ни выращивать хлеб для вора, ни молиться за скупца. Ибо кто присудил мне быть щедрым, а тебе – скупым? Мне – мягким, а тебе – суровым? Что должно мне таять, а тебе – замерзать? Мне – гореть, а тебе – тлеть? Нет, клянусь Всевышним, взвешивай слова, как монеты, сравнивай дела, как пару обуви. Ибо когда поднималась любовь и следовала за злобой? Какой достойный человек будет с радостью унижен?

Когда же появились лучи солнца, – рассказывает Харит, – и одели небо светом, я поднялся прежде, чем встали верблюды, прежде первой птицы, и пошел к тем голосам в ночи, внимательно вглядываясь в каждое лицо, покуда не узнал Абу Зайда и его сына. Изношенной была их одежда, и я понял, что они и были моими ночными собеседниками.

Восхищенный, я жалел об их печальной участи, приблизился и приветствовал их и умолял пойти со мной разделить пристанище и тратить мои деньги как свои. А тем, кто путешествовал в караване со мною, я говорил о веселье, и я тряс ветви фруктовых деревьев, пока все, и гости и друзья, не были покрыты подарками.

Далее на нашем пути мы остановились на ночь в неком месте, когда вдали различили стены и крыши поселений и увидели гостеприимные огни. Тогда Абу Зайд, видя, что кошелек полон и нищета прошла, сказал мне:

– Тело мое грязно, и оно зовет. Позволишь ли ты посетить баню в одной из тех деревень?

– Как пожелаешь, но не долго, – отвечал я.

– В мгновение ока я буду здесь опять, – сказал он; и понесся прочь, как скаковая лошадь, вниз по дороге, сказав сыну: – Торопись!

Мы ждали и ждали его весь день, как ждут люди праздничного новолуния, а затем послали его разыскивать. Тускнеющий солнечный свет угас, и подкрался пустынный берег дня. Тогда, когда ожидание наше затянулось дальше возможного и одеяние солнца померкло, я сказал своим спутникам:

– Мы ждали до горького конца, и потеряно было наше время: ясно, что он лгал. Итак, приготовьтесь продолжить путь.

И я поднялся взнуздать мою верблюдицу и нагрузил ее, и мы пустились в путь, так и не узнав, какое сопровождение он нашел вместо нашего.

Грязное дело о разводе

Однажды я собрался уехать из Тебриза, и мне нужна была компания в дорогу, я встретил Абу Зайда из Саруджа, закутанного в плащ, в сопровождении женщин. Когда я спросил его, что он делает и куда держит путь, он ответил, указывая на одну из женщин, вероятно самое прелестное создание с самым отвратительным характером:

– Вот женщина, на которой я женился, думая забыть об уделе изгнанника и справиться с горестями холостой жизни, но от нее я получил одни беспокойства, и она отказала мне в моем супружеском праве. Это из-за нее старый конь совсем охромел, и сейчас мы направляемся к судье. Если он уладит нашу ссору, я скажу: «Мир!» Нет – значит, развод.

Мне стало интересно, кто же выиграет в суде и чем все закончится, поэтому, оставив свои дела, пошел с ними.

Когда мы пришли к судье (человеку, который по своей скупости прятал бы в кладовую застрявшие между зубов кусочки), Абу Зайд упал перед ним на колени со словами:

– Вот, посмотри, эта норовистая кобылка, которую я не могу обуздать, хотя покорнее рыбьего плавника и жарче ее собственного сердца.

– Безумная! – сказал ей судья. – Разве ты не знаешь, что упрямство – великий грех против твоего повелителя и хозяина? Не знаешь, что расплатишься за него кнутом?

– Но послушай, – отвечала она, – это такой человек, что сбегает через заднюю дверь и любит не только соседку, но и соседку соседки.

– Стыд! Позор! – воскликнул судья. – Абу Зайд, ты сеешь семя в соленом болоте? Ищешь цыплят там, где не высиживал? О Петух, ты больше не закукарекаешь.

– О Повелитель Ветров! – закричал Абу Зайд. – Она лживее жены Мусейлимы. – Абу Зайд зашипел как пламя, вспыхнул ревущим гневом и вскрикнул: – Умри, несчастье мужа и соседей! Ты мучаешь меня дома и лжешь здесь? Ты помнишь, как я женился на тебе, и пришел увидеть свое, и нашел то, что было уродливей обезьяны, суше, чем шкура, жесткое, как древесина пальмы, пахнувшее хуже, чем падаль, холодное, как зимняя ночь, и дикое, как река Тигр. И я еще закрывал на это глаза! Но теперь, хотя Ширин отдала тебе свою красоту, Зубайда – свое здоровье, Шеба – свой трон, Буран – свою постель, Рабия – свою добродетель, никогда больше не унижусь я перед этой кобылицей.

Теперь женщина ощетинилась тигрицей, закатала рукава, подоткнула юбку и закричала на него:

– Ты хуже человека, плюющего в колодец, ты приносишь отчаяние большее, чем год засухи, ты изменчивей блохи! Обвиняешь меня в своем позоре? Пронзаешь ножом мое доброе имя? Ведь ты сам знаешь, что ты не больше обрезка ногтей и не порядочней его. Ты думаешь, ты мог быть имамом там, где я молюсь? Или мог быть мечом для моих ножен? Слава Всевышнему, нет. Не стоять такому привратнику в моих дверях.

– Я думаю, – сказал судья, – что вы двое хуже старого грязного мешка и такой же подкладки. Прекратите свои ссоры и ступайте Истинным путем. Ты, женщина, перестань браниться и будь дома, как у парадной двери.

– О Всевышний! – сказала женщина. – Я не буду молчать, пока он меня не оденет, и поднимать для него свой парус, пока он меня не накормит.

Но Абу Зайд поклялся тремя клятвами, что у него нет ничего, кроме тряпья, в которое он одет.

Теперь судья задумался об их деле и помрачнел.

– Достаточно ли, – сказал он, – для того, чтобы судиться друг с другом, стыда взаимных обид и злобы взаимного обмана? Обе ваши задницы не связаны одним законом. Правителем всех правоверных мне приказано судить тяжбы, а не платить за должников, и по его благоволению я сижу в этом кресле и властен лишать свободы и выпускать на волю, и, если вы не скажете мне правды, я буду рассказывать о вас каждому, в назидание имеющим глаза.

Абу Зайд смотрел так, будто следил за змеей на земле.

– Слушай же, – сказал он и сочинил на ходу:

Да, из Саруджа я, и вот моя жена,
Как для луны нет ровни, кроме солнца,
Так мы не разойдемся никогда.
Монашество мое и монастырь ее – едины.
И я всего лишь влагой орошаю свой сад,
Тому пять дней, и днем и ночью,
Взалкав, о чистоте мы забывали,
Забыли вкус воды и мягкость хлеба,
Терпенье наше подошло к пределу —
Желаньем движимы (его касанье – боль),
К тому обману были мы готовы,
Надеясь мелкими монетами платить.
И благородных трудные года
С пути прямого вынудят сойти.
Верни удачу или брось в темницу,
И благо, и печаль – в твоих руках.

Когда он закончил, начала она:

О люди Тебриза, судья, что вам назначен,
Столь бесподобен!
Трепещите, коль рука его в кармане,
О деготь в бочке меда, как ты мог,
Мерзавца старого на радость отпуская,
Меня покинуть, на колени павшую.
Иль он не знает, что лишь от меня
Узнал искусство строки рифмовать.
Не знает, что довольно захотеть,
И станет он посмешищем Тебриза.

Судья понял, что они столь же бесстыдны, сколь и красноречивы.

– Защитить одного и наказать другого, – сказал он, – будет хуже, чем одалживать для уплаты долга. – Он нахмурился, начал волноваться и, закипев от злости, стал ходить кругами, проклиная работу судей и всех, кто хочет ими стать, стонал, как стонут от боли, и наконец сказал: – Я попал в тупик. Я ранен двумя выстрелами в одно и то же место? Или нужно оправдать обе стороны? Откуда все деньги? И главное, откуда все это? – И, повернувшись к судебному служащему, он сказал: – Сегодня день не для суда и не для приговоров, сегодня несчастливый день, день, когда человек попадает в беду, переломный день, роковой день, подходящий день для воровства, но не для суда. Уведи прочь этих двоих, дай им две золотые монеты, чтобы успокоились. После закрой дверь и объяви, что сегодня дурной день и потому судья в скорби и не станет никого выслушивать.

– Да будет так, – отвечал служащий и, уронив слезу, заплатил две монеты Абу Зайду и его жене со словами: – Среди всех людей и дьяволов не найдется двоих умнее вас. Но отныне чтите правосудие: прячьте свою непристойность – потому что не каждый судья таков, как судья Тебриза.

Кладбище

Однажды мне стало вдруг тяжело на сердце – это случилось, когда я был в Саве. И мне вспомнилась заповедь: тяжесть на сердце можно излечить, придя к могилам. И когда я пришел к дому смерти, к огромному хранилищу гниющих останков, то заметил там горстку людей, стоящих над свежевырытой могилой и погребающих завернутого в саван.

Я повернул в другую сторону, размышляя о конце человеческой жизни и вспоминая тех, кто уже умер.

А когда тело предали земле и закончился погребальный плач, я увидел на могильном холме старика, он опирался на посох, и накидка скрывала его лицо. Он сказал:

– Пусть все, кто трудится, трудятся для конца, подобного этому.

Почему похороны подобного тебе не пронзили твое сердце
И не ужасают тебя слезы над могилой?
Оставит ли человек любимого друга червям и вернется к пению и лютням?
Мало же заботишься ты о том, кто лежит здесь, разлагаясь.

Слушай! Кто зовет тебя по имени?
Не смерть ли это? Ты ничего не слышишь?
Но ты забыл, как темно в могиле и что в ней происходит.

Но я, мне кажется, вижу тебя и сейчас,
Опущу тебя в склеп – да, родня оставила тебя здесь.
Здесь тело твое лежит, отданное на пир червям, и будет лежать,
Пока не рассыплются доски гроба и кости не превратятся в ничто.
А после этого – суд над душой, которого не избежать.

Последняя встреча

Прошло много времени, и я встретил людей, возвращавшихся из путешествия.

– Есть новости? – спросил я.

– Есть новости чудеснее, чем Феникс, – отвечали они и рассказали, как, остановившись на ночлег в Сарудже, видели там великого Абу Зайда, он был одет как суфий и вел людей на молитву, так как стал известным праведником.

Вдруг я поддался порыву. Сборы, тяжелая дорога, и вот я там, у мечети, где он молился. Он был там один в своей нише, в накидке, застегнутой на зубочистку, в заплатанной одежде. Я стоял в благоговейном страхе, как будто неожиданно оказавшись перед львами. Он дочитал по четкам свою молитву и, приветствуя меня, поднял указательный палец, но ничего не спросил, а продолжил Чтение Книги, оставив меня удивляться его благочестию и завидуя тем из Его слуг, кому Всевышний указывает правильный путь. Он смиренно продолжал молитву, в самоунижении и раскаянии, пока не закончились пять молитв и не стал вчерашним нынешний день.

Тогда он отвел меня в свое жилище, разделил со мной свой хлеб и оливковое масло и ушел в свою молельню, где оставался наедине со своим Господом.

Когда утро выпустило свои стрелы, молящийся заслужил свою награду, он завершил свое бодрствование молитвой славы и тогда, только тогда, лег отдохнуть. Но и лежа он продолжал повторять то, что было на сердце.

Иди же прочь, душа моя, от памяти,
Пустынных весен, и шатров, и встреч.
Прочь от того, с чем я навек прощаюсь,
Настало время плакать об отцветших и растраченных напрасно днях,
О всех страницах, что впустую пролистали,
Искать тревог в ночах, что в грех погружены,
Никем не совершенный прежде;
Похоть, что добилась своего,
В тиши покоев, на подушках сладострастия.
Как часто в этот миг раскаяния
Даешь обеты трудновыполнимые и легко их предаешь забвению,
Как часто страх суда отбрасывался прочь.

Но человек, едва седеет голова,
Предупрежден: недалеко до смерти,
Ты завтра дома будешь, этот дом – могилы дно.
О одиночество, о ужас пустынного жилища без утех,
Столь многие уже вошли туда, но больше тех,
Кому еще спускаться,
Ступив на берег несвободы; лечь
Во мрачную постель, что всех зовет, и не вставать до Страшного суда.

О Ты, надежду давший,
Как мой страх растет всечасно,
Но прости раба, заблудшего, в слезах,
О Милосердный, к Которому восходят все молитвы.

После, тихо, с рыданием и вздохами, я плакал вместе с ним, оплакивая его в прежние времена.

Очищенный ночными бдениями, он пошел в мечеть. Я сопровождал его и молился среди тех, кто молился за ним, а когда верующие разошлись, он снова начал с плачем тихо читать Слово.

Я знал теперь, что он один из семи праведников, и решил уйти и оставить его одного. Казалось, он догадался о моем намерении, потому печально вздохнул и сказал:

– Если ты готовишь себя к своей цели, верь во Всевышнего.

И я убедился, что есть люди, вдохновленные нашими заповедями. И я, идя рядом с ним, взял его за руку и сказал:

– Сделай мне подарок на память, Слуга Всевышнего, дай мне истинное наставление.

– Помни о смерти, – сказал он, – а теперь пришло время нашей разлуки.

Таким было наше прощание. Из моих глаз текли слезы, и я плакал из самой глубины своей души, и больше мы никогда не встречались».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

011

(Tashriflar: umumiy 34, bugungi 1)

Izoh qoldiring