Yosh tarjimonga tavsiya: Yasushi Inoue. Novella va hikoyalar.

077

Ясуши Иноуэ ҳарбий шифокор оиласида таваллуд топган бўлиб, олти ёшидан сўнг Сидзуок вилоятида истиқомат қилувчи бувиси қўлида тарбия топган. Вояга етгач, Канадзав шаҳрига кўчиб келган ва шу ерда ижод билан жиддий шуғулланган. У Кюсю ва Киото университетларида таҳсил олган. Кейинги йилларда унинг асарлари, айниқса оммалашиб кетган. 1949 йилда Рюноскэ Акутагава номидаги мукофотга, 1976 йилда «Миллатимиз фахри» нуфузли мукофотига сазовор бўлган. 1964 йилда у Япония Санъат Академиясининг аъзолигига сайланган. 1984 йилда «ПЭН-Клуб»нинг япон бўлими раҳбари Ясунари Кавабатадан сўнг президентлик лавозимини эгаллаган.
Биз 2012 йилнинг ноябрида Ясуши Иноуэнинг «Жаҳон адабиёти» журналида босилган «Жилвагар тўтича» ҳикоясини (таржимон Дилдора Алиева) сизга тақдим этган эдик. Бугун янги очилган «Ёш таржимонга тавсия» рукнимизда ўзбек тилига таржима қилиш учун атоқли адибнинг новеллалари ва ҳикояларини тавсия қилмоқдамиз. Адиб асарлари билан танишишдан аввал таниқли рус японшуноси Н. Т. Федоренконинг Ясуши Иноуэ китобларидан бирига ёзган сўзбошисини ўқиб чиқишингизни маслаҳат бераман.
Рус тилида адибнинг исми ва фамилияси Ясуси Иноуэ тарзида ёзилади,аммо, биз ўзбек тилида Ясуши Иноуэ деб олишимиз ўринли ва тўғри бўлади.
Шу ўринда, мен япон ва Оврупо тилини мукаммал биладиган дўстларимиздан Ясуши Иноуэнинг 1969 йилда япон тилида чоп этилган «Саиики-моногатари» («Самарқандга саёҳат», «Путешествие в Самарканд») китобининг матнини топишга ёрдам беришларини илтимос қиламан. Асар инглиз тилида «Journey beyond Samarkand» номи билан 1971 йили нашр этилган.

pero

Н. Т. Федоренко
О ЯСУСИ ИНОУЭ

Весеннее время в Токио… Всего прекрасней здесь цветение прославленной вишни-сакуры, воспетой в японской поэзии и щедро отображенной в живописи разных эпох. Цветы сакуры, появляющиеся на голых чернеющих ветвях, — простые и махровые, самых различных оттенков. Нет, кажется, живописнее картины, чем кроны этих дивных деревьев.

«Сакура видна по цветам», и толпы зачарованных людей часами любуются прелестью весеннего дня, когда на ветвях, напоминающих гнутую проволоку, распускаются нежнейшие лепестки, образующие белое или розоватое облако цветения. И каждый японский дом украшается в это время прекрасными ветвями сакуры, эфирные ее лепестки преподносятся друзьям и любимым… У сакуры своя образность и собственный свой язык. Поклонение это цветам отозвалось в особом понятии «кансё», означающем
«взирать», «всматриваться», «не сводить глаз». Не сводить глаз и видеть прекрасное, ощутить нежность весны. Здесь, как у художественного полотна, нужно отступить на несколько шагов от предмета любования, чтобы увидеть его пропорции, охватить глазом всю раму живого творения. И не для избранных, а для всех, невзирая на возраст и общественные позиции, сакура едина и для каждого особенна.
Принята в Японии и «ёдзакура» — «любование сакурой вечером», когда цветение декоративной вишни становится неповторимым зрелищем при специальном освещении в традиционном японском парке, где собираются друзья, которых сближают эстетические стремления, творческие интересы и мировосприятие.
С японскими писателями мы встретились в небольшом токийском саду в то время, когда цветущие ветви декоративной вишни приобретают захватывающее своеобразие и люди не просто восхищаются творением природы, но стремятся поглубже заглянуть в себя, осмыслить сопричастность жизни других, судьбе народа, родной земле. Особенно это существенно для писателя, которому нужно постоянно прислушиваться к внутреннему голосу и стремиться выразить разнополюсные позиции в своих произведениях. Ощущения эти как бы переносят тревоги социального смысла в глубину сознания художника. И чем выше ответственность писателя, тем большей проникновенности она требует. Иначе труд его утрачивает истинность, не вызывает доверия.
Среди участников писательской встречи был Ясуси Иноуэ, крупнейший художник слова современной Японии, известный нашему читателю по книге «Сны о России» и новелле
«Охотничье ружье».
Ясуси Иноуэ, с которым мы были знакомы многие годы, казалось, почти не изменился. И если бы я не знал его возраста, едва ли мог подумать, что ему теперь уже за семьдесят. Невысокого роста, сухощавый, с неторопливыми движениями, он производил впечатление человека сдержанного, твердо установившегося образа жизни. В беседе это внимательный слушатель, но крайне скупой на слова. Проницательному человеку принадлежит меткое наблюдение: тот, кто не умеет молчать, редко умеет хорошо говорить. Молчанием не только можно многое высказать, но и многое сделать. Разве молчание не бывает порой выразительнее всяких речей? Но у Ясуси Иноуэ всегда есть и что сказать…
В памяти сохранилась наша последняя встреча в доме писателя, который, помнится, нелегко было мне разыскать в нескончаемых токийских лабиринтах. В прошлом названия в этом городе, когда он еще вольготно ширился по горизонтали, давались не столько улицам, сколько домам. Значение имели дома, их владельцы, их обитатели. В этом тоже был свой смысл. С ростом же города эта традиция породила многочисленные сложности с установлением адресов, в отыскании места жительства.
Волею случая мне посчастливилось провести целый вечер с Ясуси Иноуэ в тот час, когда человек не в пути и не в бесконечной суетности, а дома, у своего очага. В традиционном японском жилище с особенным его устройством, экзотическим, на взгляд европейца, интерьером. И все же чем внимательнее я вглядывался во внутреннее устройство жилища, отдельные предметы и неброско расположенные миниатюры, тем более утверждался в простой мысли: здесь само первоначало и человека и его города.
Признаться, дом писателя на первый взгляд производил впечатление полупустого помещения. Ни столов, ни стульев, ни громоздких диванов. Никаких неуклюжих вещей, которых обычно множество в наших квартирах. Ничего ненужного, неоправданного. И меня все навязчивее преследовала мысль: где же смертельная схватка «вещей и душ»? Невольно возникали сопоставления. Одна из характеристик существования человека в западном обществе — испытание вещами, усложненным бытием, непомерным накопительством. Материальное стяжательство и неистовое властолюбие люди пытаются там воспринимать и выдавать за воплощение прогресса и просвещения.
Пространство — одна из добродетелей японской архитектуры. Ощущение объемности, свободного, неограниченного строгими рамками простора, хотя речь может идти даже о малых масштабах, миниатюрах. Взгляд этот применителен и к условиям очага, образу жизни, в неменьшей мере он действителен и в отношении принципов искусства.
Сознанием устойчивости собственной сущности писателя, смею заметить, показалась мне самая просторная комната в его доме. Как я понял, она служит кабинетом и одновременно гостиной. Здесь сосредоточены главные книжные богатства Ясуси Иноуэ. Три сплошные стены — от пола до потолка — уставлены плотными рядами книг, заключенных в футляры, специальные переплеты, обрамленные цветными шнурами, лентами. Книги тщательно подобраны, расставлены тематически, снабжены указателями. Само по себе собрание это для книголюба, думалось мне, — ненаглядное зрелище. Огромный и увлекательный мир… И долгий, неустанный труд художника, ценителя и собирателя сокровищ словесного искусства. Захватывающая эта картина, которая по-своему отображает художественную традицию, национальную самобытность — категорию, исторически изменяющуюся и зримую даже в заглавиях выстроившихся здесь фолиантов.

— Наиболее ценные книги приходится прятать в специальном бетонированном хранилище… Пожары, знаете ли, а также прочие бедствия и социальное зло беспокойного нашего бытия довольно частые у нас явления, — почти застенчиво сказал Иноуэ, когда мы разговаривали с ним за чашкой японского зеленого чая, подле изумительного его собрания книг и рукописей.
Четвертая стена, состоящая из раздвижных рам и створок, служит в кабинете писателя выходом в небольшой садик, совсем миниатюрный, скорее символический.

— Каждый день вместе с восходом солнца любуюсь растениями и цветами, растущими на этой земле, которая для меня олицетворяет целый мир, всю нашу вселенную, — тихо произнес Ясуси Иноуэ, приближаясь к решетчатой двери, обращенной к садику.
Здесь писатель встречает утренний свет, ниспадающий на его жилище с небесной выси, здесь испытывает радость первых чувств, мыслей и радость нового дня, который он хотел бы начать и завершить с любимыми его сердцу образами. Здесь, видно, постигает он, сколь сладок вкус полыни одиночества и творческого счастья, первичность ощущения жизни.
Сколько раз наблюдал отсюда писатель, как весной возникают липкие почки на ветвях, превращающиеся в изумруд, как листья кружатся, как падают лепестки, как закрываются вечером цветы. Сколько раз видели его глаза, как листья облетают с ветвей и возвращаются всегда к корням дерева, на ветвях которого выросли. Ветер порой стремится отнести их в сторону, но другая, более мощная сила влечет листья под крону дерева.
Любовался, как опускается снег, вновь пробивается нежная трава, напоминая о движении времени и неостановимости жизни. И все это через раздвижные дверки, на малом клочке земли.
Как это нередко бывает в подобных случаях, разговор у нас зашел о минувшем, о том, что произошло в жизни, что уже удалось и еще задумано. Доставило мне удовольствие напомнить Ясуси Иноуэ, что журнал «Иностранная литература», который гордится тем, что открыл его творчество для советского читателя, готовит к печати отдельный сборник новелл писателя. С неменьшим удовольствием сообщил и о том, что его роман
«Сны о России», переведенный на русский язык нашим коллегой Раскиным, уже выдержал в Москве второе издание. Заметил также, что в последние годы в нашей стране были изданы многочисленные произведения японских писателей, как и книги других зарубежных авторов. Едва ли нужно доказывать, что один из показателей гуманной природы общества проявляется в отношении общества к духовным и культурным ценностям других народов и стран. В том факте, что Советский Союз занимает ведущее место в мире по переводу и изданию зарубежных писателей, несомненно, отражается глубоко уважительное отношение нашего общества к художественному опыту других народов.
Роман «Сны о России». Он наглядно характеризует творчество Ясуси Иноуэ. Это и факты, и размышления, и мечты. Это — не безразличное постижение истории, традиций, наследия не только своего народа. В прекрасных снах о России выражены мечты, без которых немыслимо само творческое вдохновение. В самом деле, если отнять у человека способность мечтать, то отпадает одна из самых действенных побудительных причин, рождающих культуру, искусство, науку и желание борьбы во имя прекрасного будущего. Но мечты не должны быть оторваны от действительности. Они должны предугадывать будущее и создавать у нас ощущение, что мы уже живем в этом будущем и сами становимся иными.
И хотя уместно заметить, что встреча главного героя романа «Сны о России» японца Кодаю с Радищевым создана воображением автора, она убедительна, она заставляет верить в ее реальность, придает высокое трагическое звучание финалу произведения. Подлинное искусство — это всегда открытие, а не повторение известного. Повторяемость суть ремесло. Художник же, на наш взгляд, следует либо за возникающим у него образом, либо за правдой, которая раскрывается перед ним в новых и неожиданных гранях в процессе постижения жизненной истины. И снова мысли о соотносимости Востока и Запада. Привычные термины «Запад» и «Восток» при исследовании духовной жизни и истории литературы, смеем заметить, не могут быть безоговорочно приняты в качестве научных дефиниций, определяющих адекватные понятия. Термины эти, пожалуй, в большей мере должны рассматриваться как символы или условности с их ограничительным значением, как понятия, связанные скорее с движением небесного светила — с восходом и заходом солнца.
Ясуси Иноуэ, будто отвечая на мои размышления, рассказал о том, с какой тщательностью он собирал материал для «Снов о России», о поездках в Советский Союз. Он посетил Иркутск, Ленинград, Пушкин — места, где жил его герой Кодаю. Это реальная историческая личность: во времена Екатерины Второй Кодаю был подобран после крушения судна русскими моряками у берегов острова Амчитка. И вот за годы, проведенные на нашей земле, Кодаю искренне привязался к России и русскому народу.
«Здесь никогда на добро не отвечают злом», — записывает он в своем дневнике, который лучше всего характеризует его автора.
Вспомним, что филологи и историки по рисункам на осколках древних сосудов, по едва сохранившимся следам на камнях и скалах, поистине из праха восстанавливают прошлую жизнь, действительность вековой давности. По иероглифическим знакам на гадательных костях, по отрывкам фраз и отдельным словам стремятся воссоздать борение страстей, ушедшие в Лету миры и культуры. Но именно воображение, творческий полет мысли художника призываются на помощь тщательнейшему исследованию.
Известно также, что крупные события и явления современники не всегда могут оценить в достаточной степени. Последующие поколения, художники и писатели видят их порой лучше и всеохватнее. Словесное искусство в творчестве художника помогает глубже постигать жизнь, увидеть ее во всей сложности и многообразии. Живая реальность, ее отражение в произведении писателя и представляют собой основную меру ценности литературного творения. Можно сказать, что всего острее человечество видит себя на платформе художественного творчества. Именно на этой платформе люди встречаются, пересуживают время, а затем их творения моет время, моет человечество.
Роман «Сны о России» — плод долгого и упорного труда мысли, поисков, сомнений, творческого воображения. Верно утверждение, что произведение должно быть прежде всего результатом каких-то глубоких внутренних обретений, потерь, борьбы с самим собой, завоеваний, открытий. Разве художник не должен стремиться видеть человека, который идет, открывает, иногда спорит сам с собой, утверждает, настаивает, борется? Ведь искусство нужно только тогда, когда с его помощью можно что-то по-новому глубоко понять в самом себе и в мире, в котором нам суждено жить, а значит, прокладывать свою тропу.
Литература, как одна из древнейших форм художественного постижения реальности, развивалась в органической взаимосвязи с общеисторическим контекстом. Она и плод мировосприятия, размышления над реальностью жизни, и продукт поступка, действия, творчества. Важен здесь каждый аспект, все элементы движения к созиданию произведения искусства, чтобы понять все царственно прекрасное древо.
Разговор наш незаметно перешел в область творчества писателя, проблемы искусства слова, в область того, как воплощается реальное и воображаемое в художественном произведении, каковы права автора на вымысел в историческом романе… И я все более приходил к мысли, что для нас формула о фантазии и правде не есть беспредметность, ибо знаем мы, что в дальневосточных литературах, к примеру, нередко существует реальный и волшебный мир, где переплетаются самая невероятная фантазия и самая незыблемая правда жизни.
Человеческое воображение обладает силой проницательности, провидения, предсказания. Сама природа человека таит в себе способность восприятия и минувшего, и грядущего. Всякий серьезный художник не может не предвидеть наперед. Иными словами, дело здесь не в сосуде, но в вине, которым творец его наполняет…
Книги Ясуси Иноуэ — о разных землях, людях, о времени, о том неповторимом и единственном, что не случается дважды на свете и что так правдиво, реально, искренне. И мы знаем, что без сопряжения в художественном образе разнородных элементов, входящих в сознание людей, время выразить невозможно.
У Ясуси Иноуэ заметный интерес к минувшему, его художественному исследованию и пониманию. Писатель обладает редкостным ощущением истории, ее движения, красок и звуков времени. Сочетание мечты и реальности — отличительная сторона дарования этого крупнейшего японского мастера современности.
Писателя привлекают сюжеты прошлого различных азиатских народов, их взаимоотношения и культура. На эту тему им написан ряд исторических романов, в том числе «Синий волк» о Чингисхане. Много времени отдавал Ясуси Иноуэ изучению так называемого «шелкового пути», проходившего через Среднюю Азию, Синьцзян и Китай. Он сам, уже в наше время, проехал по нему, побывал у нас в Средней Азии. Результатом его путешествия явилась серия очерков.
Иноуэ — крупный знаток древней японской культуры. Он часто привлекается к редактированию и подготовке книг, посвященных древнему искусству Японии. Писатель специально изучает архитектуру древних буддистских и синтоистских храмов, историю их создания, связанные с ними легенды, что порой вплетается в ткань некоторых его произведений.
Однако из всего сказанного не следует, будто Ясуси Иноуэ замкнулся на прошлом и его не интересует жизнь нынешней Японии. Обращаясь к минувшему, к событиям прошлого, Ясуси Иноуэ ищет живой отклик в настоящем. Прошлое и настоящее, история и современность неизменно, хотя и не всегда зримо, перекликаются в произведениях писателя. Как художник оригинальный, он владеет своей тайной живописи словом, по-своему «смешивая свои краски и озвучивая время».
Характерно, что многие статьи и очерки, опубликованные им в японских газетах и журналах, посвящены жизни современного японского общества. Случается, что небольшая газетная заметка наталкивает писателя на тему, которой он посвящает рассказ или даже роман. Так произошло с романом «Ледяная стена», переведенным впоследствии на некоторые европейские языки. Примечательно содержание «Ледяной стены». Один из друзей-альпинистов, совершая восхождение на неприступную гору, погиб из-за обрыва страхующей веревки. Подозрения пали на его друга. Положение усугублялось еще и тем, что в их отношения оказалась замешана женщина. Второй альпинист пытается защитить себя, доказывая, что не обрезал веревку, что она перетерлась, поскольку была сделана из нейлона. В дело вмешивается компания, заинтересованная в изготовлении нейлоновых веревок, заменяющих пеньковые. Если друг погибшего докажет, что веревка перетерлась, никто из альпинистов не станет приобретать нейлоновые веревки. Не сумев себя реабилитировать, альпинист погибает в горах… Случилось неожиданное: роман стал предметом обсуждения специальной комиссии. Ясуси Иноуэ с удовлетворением рассказал недавно, что комиссия приняла особое решение, регламентирующее случаи использования альпинистами нейлоновых веревок.
Таков финал вторжения писателя в современную жизнь, вторжения весьма продуктивного. Помимо всего следует отметить, что «Ледяная стена» написана увлекательно, с элементами социального детектива, с заострением злободневных проблем сегодняшнего японского общества.
Велик язык искусства. Он способен стать действием, претворением идеи в реальность. И повседневное может оказаться захватывающе интересным, если с этим встретится настоящий художник, который сделает привычную эту реальность предметом искусства.
Талант Ясуси Иноуэ поистине многогранен. Он подлинный мастер короткого рассказа, тонкий знаток человеческой души, особенно женской. Об этом свидетельствует и публикуемая в нашем сборнике новелла «Охотничье ружье». Ясуси Иноуэ — прекрасный стилист. Его произведения — это язык образности, в котором выражаются метод и форма мышления. Мы видим, как из-под иероглифических знаков возникает картинность
— живая, полная чувств, дыхания. Рождается оригинальная языковая ткань, свидетельствующая о творческом развитии выразительных средств. Ибо когда язык перестает обогащаться, он умирает.
Писатель как бы говорит нам: хотя это может показаться слишком самонадеянным, но у него такое ощущение, что если во фразе окажется пусть одно неверное или неточное слово, то нарушится гармония создаваемого мира, ибо ярок мир его наблюдений и идет он к душе человека, чтобы мерить им и себя, и время. Художественное произведение выражает прекрасное в жизни и делает его достоянием читателя. В этом объяснение, почему писатель обращается к миру чувств, к сердцу человека, таящему в себе от природы неиссякаемый источник прекрасного, хотя жизнь нередко оставляет тяжелые следы в человеческой душе. Целостность образа мира… И человека в космосе всечеловеческой истории. Возникает вопрос: не является ли создание художественного произведения скорее процессом поиска? И если это так, то в истинно художественном произведении надо видеть не фиксацию какой-то идеи, а процесс ее постижения, приближения к истине. Разумеется, если речь идет о процессе ее художественного постижения. Именно в процессе постижения возникает та пленительная, невесомая, почти неощутимая внутренняя художественная правда образа, которую создает искусство слова. От каких чар рождается ее обаяние? От концепции? Только ли? А не завораживает ли здесь и способ, метод художественного познания? Ограниченный объем нашего сборника не позволяет более широко ознакомить советского читателя с литературным творчеством Ясуси Иноуэ. Мы остановили свой выбор лишь на трех новеллах, дающих представление о стиле автора и темах в малом жанре.
В этом кратком предисловии нет возможности подробно рассмотреть достоинства и недостатки публикуемых новелл: представляем их на суд читателя без комментариев. Отметим лишь, если «Охотничье ружье» написано в грустно-лирическом стиле — кстати, это подчеркивается и характером изложения в форме личных писем, — то «Бой быков» дает как бы в миниатюре реальную социальную картину послевоенного японского общества, во многом предвосхищающую положение в нынешней Японии. В третьей новелле, «Азалии в Хира», нарисован портрет ученого-эгоиста, одержимого манией величия, возненавидевшего весь свет, в том числе свою семью, за то, что никто не признает его заслуг, не понимает ценности его исследований…
Подлинное искусство слова, проникнутое общечеловеческой мыслью, свободно от национальных ограничений. Это, однако, вовсе не значит, что оно лишено таких измерений, как время и место его возникновения, своеобразие века и родного очага, оригинальность и самобытность. Именно благодаря всему этому, видимо, истинные творения искусства выходят за пределы национального своего происхождения, и становятся фактом художественного творчества человечества, и выполняют миссию не только отображения, но активного утверждения наиболее прогрессивных и жизненных идей времени художественными средствами.
Ясуси Иноуэ родился в 1907 году на острове Хоккайдо. Отец его был военным врачом и хотел, чтобы сын продолжил дело его жизни. Но будущий писатель поступил в Киотоский университет на философское отделение, чтобы заняться изучением эстетики. В годы студенчества Иноуэ увлекается поэзией, а на последнем курсе пишет пьесу
«Луна в эпоху Мэйдзи». По окончании университета Иноуэ некоторое время работал журналистом в газете «Осака майнити», часто разъезжал, общался с различными людьми. Работа в газете многому научила Иноуэ, но полного удовлетворения не принесла, и в сорок лет он серьезно занялся литературной деятельностью. Первая его новелла, «Охотничье ружье», была опубликована в 1949 году и сразу же привлекла внимание литературных кругов Японии. За вторую новеллу, «Бой быков», Иноуэ был удостоен литературной премии Акутагава. С тех пор им было написано много романов и около трехсот рассказов, не считая многочисленных очерков и эссе. Появилось немало монографий, анализирующих творчество Иноуэ. Различные издательства Японии опубликовали и продолжают публиковать собрания его сочинений. Издательство
«Синтёся» завершает теперь выпуск его сочинений в 32-х томах. В 1976 году у себя на родине Ясуси Иноуэ был награжден орденом «За заслуги в области культуры».
На склоне лет человек все более задумывается над своим существованием, мысленно пытается взвесить достигнутое и упущенное. Стремится осознать, что сможет он еще сделать в оставшийся ему срок. И оттого особенно дорожит он временем, которое все ощутимее сужается. И счет ведется им уже не только годам и месяцам, но дням, часам, минутам.
Примечательны в этой связи слова, написанные Ясуси Иноуэ в 1974 году в газете
«Майнити»: «Трудно сказать, сколь долго еще мне суждено мчаться по этой жизни, но и в тот момент, когда придется передавать эстафету следующему бегуну, мне хотелось бы оставаться человеком, утверждающим жизнь». В этом высказывании писателя нашла свое ясное выражение позиция человека и художника.
Пожелаем Ясуси Иноуэ еще долгие годы нести свою литературную эстафету, таинствами своего искусства открывая читателям в странах Востока и Запада новые континенты и горизонты, пробуждая в них желание постичь неизведанное и во внутреннем мире человека, и в извечном его окружении.

011

Ясуси Иноуэ
ПОТОП

В конце правления китайского императора Сянь-ди (на троне с 189 по 220 гг. н. э.) из династии Поздняя Хань военачальник Со Май во главе тысячи воинов вышел из Дуньхуана через заставу Юймэньгуань на запад. Целью похода было создать новое военно-земледельческое поселение на берегу реки Кумдарья, протекавшей в восточной части пустыни Такла-Макан. Перейдя государственную границу, ханьские войска вступили в так называемое Зарубежье — земли, на которых китайцы не появлялись уже тридцать лет.
Прошло уже больше трехсот лет с тех пор, как войска императора У-ди впервые вторглись в Западный край. Все это время западные земли оставались ареной постоянного соперничества между державами Хань и Сюнну, а заставы Юймэньгуань и Янгуань то открывались, то закрывались. Бывало так, что могущество Хань простиралось до далеких хребтов Куньлуня, но бывало и так, что даже земли между заставой Юймэньгуань и берегами реки Хуанхэ страдали от набегов сюнну.
На сюнну обжигали себе руки все без исключения Сыны Неба — императоры Ранней и Поздней Хань. До тех пор, пока существовали эти кочевники, ханьские правители не могли спать спокойно. Для того чтобы удерживать за собой земли к западу от реки Хуанхэ, нужно было наносить удары по сюнну, а для того, чтобы наносить по ним удары, нужно было заходить в Западный край. Однако дорога в Западный край была далекой и трудной, обитавшие там «варвары» — непостоянны и склонны к измене, а для направления войск в эти края требовались колоссальные средства, поэтому Хань приходилось рано или поздно покидать эти земли. Впрочем, после каждого такого судьбоносного решения рано или поздно наступали новые времена, когда ханьские государственные мужи снова решали вернуться в Западный край…
Нынешний ввод войск Со Мая в Западный край повторил события, которые за долгую историю случались уже много раз. Решение Сянь-ди направить войска в Западный край, чтобы в очередной раз очистить его от сюнну, было предопределено: в крае, покинутом ханьцами тридцать лет назад, кочевники в последнее время распоясались до того, что копыта их лошадей уже по нескольку раз в год топтали земли к западу от реки Хуанхэ. Вот поэтому Со Май и получил приказ вместе с авангардом своих сил создать в Западном крае опорный пункт и таким образом подготовиться к будущему полномасштабному захвату этих земель ханьскими войсками.
Чем занимался Со Май до того, как во главе военной экспедиции отправился в Западный край? Об этом ничего не известно. «Со Май, вторым именем Янь И, уроженец округа Дуньхуан, человек одаренный», — вот и все, что говорится о нем в одной древней книге.[«Шуйцзинчжу», «Комментарии к Книге Вод», своего рода историко-географический атлас, составленный во времена династии Северная Вэй (386–534 гг. н. э.) китайским ученым Ли Дао-юанем.]
Издавна китайские войска, посылаемые в Западный край, набирали из всякого рода
«злоумышленников». Чжан Цянь, который во времена императора У-ди первым проник в Западный край, вел за собой «молодых негодяев». Войска Ли Гуанли, командующего походом на Эрши (Коканд), которые отправились в Давань (Фергану) за прекрасными скакунами, почти полностью состояли из «головорезов». Отряды Бань Чао и Бань Юна, отличившиеся позднее на полях брани в Западном крае, тоже не были исключением из этого правила. Словом, в Древнем Китае экспедиционные войска всегда формировали из неблагонадежных людей, преступивших закон.
Уже из того, как были организованы крупномасштабные военные экспедиции в Западный край, нетрудно представить, из каких людей состояла та тысяча военных поселенцев, которую вел за собой Со Май. Скорее всего, военачальник, сам выходец из пограничных земель империи, пребывавший в возрасте «начала старости» (ему уже перевалило за 45), просто набрал в нее не знавшую жизни молодежь из подчинявшихся Дуньхуану пограничных частей. Наверное, за плечами у некоторых рекрутов были какие-то темные истории, но критерий отбора в войска, если он вообще существовал, был один: достаточно ли у парней сил для того, чтобы управляться с тугими боевыми луками…
Не только командующий Со Май, но и каждый из тысячи солдат, уходивших на запад через заставу Юймэньгуань, не думал, что он когда-нибудь снова вернется на ханьскую землю…
В тот день Со Май покинул крепость во главе колонны верхом на верблюде. Когда замыкающие отошли от стен заставы на две сотни шагов, командир неожиданно остановил отряд. Никаких команд не последовало: Со Май просто хотел дать своим воинам возможность попрощаться с родиной, которую они, скорее всего, больше никогда не увидят…
Солдаты поднялись еще на рассвете, но сборы в дорогу продолжались дольше, чем ожидалось, поэтому к часу выступления солнце уже поднялось высоко и палило так, как будто наступила полуденная жара. Пепельно-серые стены заставы словно плавали в ярких солнечных лучах и оттого казались особенно мрачными.
Со Май долго смотрел на наблюдательную башню, возвышавшуюся над остальными постройками заставы… Наконец он отвел от нее взгляд, и его лицо сразу же приняло прежнее волевое выражение, а в глазах заиграл природный острый блеск. Прозвучала команда «Марш!».
Со Май провел в борьбе с сюнну всю свою жизнь. Только самим сражениям с
«инородцами» он отдал, наверное, половину жизни. На границе его то и дело переводили с одного места на другое, и Со Май был готов без колебаний отправиться служить куда угодно. Однако нынешний поход в земли варваров наводил его на непривычные мысли.
Он хорошо понимал, что значит создать глубоко в сердце вражеских земель маленький опорный пункт. Это значит — вести бесконечную борьбу с ненавистными сюнну. Это значит — постоянно умиротворять царства Западного края, которые склонны к измене… Наконец, это значит — работать в поле, ведь солдаты там должны кормить себя сами.
Но пусть даже они сумеют построить на берегу реки Кум военно-земледельческое поселение. Сможет ли оно без поддержки с родины долго продержаться в пустыне? Нет, это исключено. Если такой поддержки не будет, то солдат вместе с построенным в пустыне поселением ждет одна судьба — остаться в песках. А надеяться на помощь с родины им не стоит: судя по всему, ханьский двор постепенно клонится к упадку, он все более озабочен внутренними проблемами. И где гарантия, что он не изменит своего отношения и к этим поселениям? Очень даже возможно, что изменит — тем более что государственные мужи годами колеблются и действуют по старой схеме: «Утром — приказ, вечером — отставить!»
Во второй половине дня отряд под командованием Со Мая вышел в настоящий песчаный океан, где не на чем было остановиться взгляду. На третий день пути океан песка во всю свою ширь покрылся мягкими, округлыми холмами: стоило перевалить через один бархан, как за ним возникал другой — и так без конца. С четвертого дня пути отряд двигался боевым порядком. Вечером этого дня, воины, наконец, увидели зеленый оазис, в котором и разбили свой лагерь. А к ночи в нем уже появилось полтора десятка мужчин и женщин странной наружности — они откуда-то узнали о прибытии ханьцев и пришли продавать им воду. Это были люди народа ашья.
Со Май подозвал к себе одну из молодых женщин и оставил ее ночевать в своем шатре. Женщина не противилась. Ее тело сверкало, словно натертое маслом, а кожа была холодная, как рыбья чешуя. В женщине была примесь ханьской крови, и она немного понимала по-ханьски.
Лежа в постели, женщина рассказывала, что эти земли назывались Лунду, Обитель Дракона, и были столицей царства Ганьлай. Со Май впервые слышал это варварское название. Из слов женщины было непонятно, когда все это было, но она продолжала рассказывать:

«Город этот был столь обширен, что если на рассвете выехать от западных его ворот, то к закату еле-еле поспеешь к восточным… И построен был тот город на насыпи покатой, что плавно спускалась прямо к берегу озера, и протекала через город полосой единой протока широкая, в озеро впадавшая. И если стать на высокой башне крепостной, обратившись лицом к западу, и посмотреть на озеро, то видно было, как вьется-извивается дракон диковинный, в протоке живущий. А насыпь широкая, что несла на себе город, вся сложена была из ровных слоев соли твердой, и если путники хотели устроить там на ночлег скотину, то им, говорят, даже ковры подстилать приходилось… А еще над городом тем часто стоял такой туман, что пень не разнился от ночи, и тогда не было видно на небе ни солнца, ни луны, ни звезд… И жили в том городе не только люди-ганьлайцы, но и демоны во множестве… И вот однажды ночью случилось у озера диво дивное, и навсегда погрузился тот город глубоко в пучину песчаную…»

Женщина все говорила и говорила… И, глядя на нее, залитую проникавшим в шатер лунным светом, Со Май впервые почувствовал, что влечет его к этой женщине всем сердцем…
На следующее утро Со Май приказал приписать женщину к своему отряду. Для того чтобы защитить ее от взглядов буйных солдат, командир но совету своего ближайшего окружения переодел женщину в мужское платье и приказал держать ее верблюда поближе к своему.
Только через два дня после этого солдаты узнали, что в отряде — женщина, но никто не осмелился подойти к ней поближе: солдаты боялись своего командира.
На седьмой день отряд вышел на равнину, усеянную камнями и песком. Далее караван двигался по дороге, отмеченной, как вехами, костями людей и животных. Три дня подряд путники видели мертвые города, в которых наблюдательные вышки, башни и прочие здания были наклонены к западу. Все эти крепости были наполовину погребены под песком. В городах, выстроенных варварскими народами, за прошедшие века бессчетное число раз стояли и войска Хань, и войска Сюнну, но сейчас они были совершенно безлюдны — как говорится, «ни дымка от костра человечьего». Остались от них лишь руины былых твердынь, брошенные и песком занесенные…
Миновав одну за другой несколько поглощенных песками крепостей, отряд на десятый день наконец достиг местности, от которой до цели, реки Кумдарья, оставалось около половины дневного перехода.
Моросивший со вчерашнего дня дождь превратился в ливень. Скоро и люди, и лошади, и верблюды промокли до костей. К ночи, несмотря на продолжавшийся дождь, отряду удалось разбить палаточный лагерь, но вода проникала сквозь пологи и затапливала палатки. Скоро все солдаты замерзли так, будто наступила настоящая зима.
Той же ночью в лагерь неожиданно пришел десяток солдат из царства Шаныпань. Назвавшись посольством правителя, они приветствовали прибывших ханьцев и преподнесли им запас провианта. А глубоко за полночь в лагере появилось еще трое купцов, на этот раз из царства Гуйцы (Куча). Они начали торговать едой, которую доставили на верблюдах. Купцы рассказали, что в том месте на берегу реки Кумдарья, где Со Май собирался строить военное поселение, пару дней назад появился крупный отряд сюнну.
Несмотря на то что стояла глубокая ночь, Со Май, услышав это известие, отдал отряду приказ немедленно выступать. Он хотел застать сюнну врасплох и одним махом вырезать их всех.
Под покровом ночи ханьцы вышли из лагеря. Под проливным дождем, они быстро продвигались вперед и уже к рассвету достигли Кумдарьи. Поселок, который заняли сюнну, находился на другом берегу.
Стоя у реки, Со Май долго смотрел на то, как бурный поток мутной, желтоватой воды проносится мимо него в серой предрассветной мгле. О том, чтобы навести здесь переправу, и думать было нечего.
А между тем мысль о том, что нужно как можно быстрее переправить отряд на ту сторону, нанести удар по лагерю сюнну и обратить врага в бегство, не отпускала командира. Однако пока перед глазами бушевала и неистовствовала Кумдарья, это было легче представить, чем сделать…
Со Май не знал, как поступить. Ошеломленный увиденным, он все стоял и стоял на поросшем камышом берегу. Насколько позволял видеть дождь, кроме камыша, здесь больше ничего не росло. Ни одного большого дерева!
С тяжелым сердцем Со Май собрал отряд на берегу реки. После того как солдаты почти полчаса простояли под проливным дождем, один из воинов подошел к начальнику, который все глядел и глядел на проносящийся мимо мутный желтый поток:

— Исстари так повелось, — осторожно начал он. — Когда божество реки гневается, ему приносят в жертву женщину… Вот и сейчас, похоже, ничего другого не остается…
Солдата звали Чжан. Он уже десять с лишним лет делил со своим командиром все тяготы боев и походов. Со Май доверял ему больше других.
Командир выслушал Чжана, но ничего не ответил. Через некоторое время тот снова пришел с советом:

— Если промедлить с переправой хотя бы день, то сюнну успеют получить подкрепление, и тогда нам несдобровать…
Со Май долго молчал.

— Когда-то Ван Цзунь своими молитвами отвратил наводнение после прорыва дамбы, а Ван Ба одной силой воли сумел остановить течение бурной реки, — наконец произнес командир,[Ван Цзунь — чиновник времен династии Ранней Хань (206 г. до н. э. — 8 г. н. э.). По преданию, во время прорыва дамбы на реке Хуанхэ преподнес божеству реки жертву — белую лошадь — и столь истово возносил ему молитвы, что вода от дамбы ушла. Ван Ба — военачальник времен Поздней Хань (25-220 гг. н. э.). Согласно легенде, Ван Ба, выполняя приказ императора Гуан-у-ди, преследовал неприятеля и вышел к реке Хуюй (в горной части нынешней провинции Шань-си). У отряда не было средств для переправы через бурную и полноводную реку, но военачальник и его подчиненные столь страстно и чистосердечно возжелали выполнить поставленную перед ними задачу, что после их молитв река покрылась льдом. Он растаял только после того, как отряд Ван Ба благополучно переправился на противоположный берег.] — нравы водных божеств вряд ли с тех пор изменились.
Со Май быстро поставил на берегу реки алтарь и начал перед ним молиться. Было видно, что ему совсем не хочется бросать в этот мутный поток женщину и он решил успокоить воды Кумдарьи молитвами, а не жертвой.
Действительно, если правда, что воители прежних веков усмиряли течения рек, то почему же он, Со Май, не может этого сделать?
Со Май молился уже очень долго, но в мутный поток был все тот же. Вода не убывала. Напротив, ее уровень с каждой минутой становился все выше. Все то время, что Со Май провел в молитве, вода постепенно затопляла берег и теперь плескалась уже у самых ног солдат, лошадей и верблюдов. Но Со Май ни на шаг не отходил от алтаря.
Чжан снова приблизился к полководцу и во второй раз повел разговор о человеческих жертвах:

— Раз так, может быть, не ждать, когда боги откликнутся на молитву? — снова сказал он. — Не пора ли уже принести в жертву женщину?
И, не дождавшись ответа командира, продолжил:

— Отходить нам отсюда нужно, и поскорее. Иначе смоет всех — и людей, и коней, и верблюдов…
В это мгновение Со Май вдруг выхватил из ножен меч, сжал клинок зубами и поднял голову к небу. Капли дождя били ему в лицо, прямо в широко раскрытые глаза. Чжан и все солдаты, затаив дыхание, следили за действиями командира. В его фигуре было что-то демоническое.
Жертвенник, перед которым стоял Со Май, внезапно наклонился, упал — и в мгновение ока был унесен мутным потоком. Со Май еще некоторое время постоял, замерев в странной, неестественной позе среди мчавшейся грязной воды, потом вынул изо рта клинок и обратился к своему воинству:

— Наши моления не доходят до Неба! Значит, в эту реку вселился злой демон! Мы должны со всех сил ударить по нему и разбить супостата! Только тогда вода уйдет, а мы — переправимся через реку!
Голос Со Мая звучал как раскаты грома.
Дождь прекратился, но вода в реке бушевала все сильнее.
Со Май отвел отряд от реки на сотню шагов и, сохраняя боевой порядок, занял позицию на небольшой высотке.
Первыми дали залп лучники, разом выпустившие стрелы в сторону реки. Огромное число стрел одна за другой падали на середину мутного потока и через мгновение скрывались в землисто-желтой воде. После того как было выпущено несколько сот стрел, в бой пошли пехотинцы. С громкими кличами они хлынули на берег, а потом под звуки боевых барабанов бросились вниз, вбежали в реку по колено и начали рубить воду мечами и разить ее копьями. Противник ответил яростными всплесками брызг. В сражении с водой нескольких солдат течением сбило с ног, и мутный поток унес их прочь…
За день боевые действия вспыхивали еще несколько раз. Иногда отряду приходилось оставлять занятые высоты и отходить на другие позиции.
И для командира, который вел своих солдат в бой, и для самих этих солдат, готовых сражаться с потоком не на жизнь, а на смерть, вышедшая из берегов мутная желтая река действительно представлялась чем-то вроде громадного злобного демона. И этот демон мучился, безумствовал, бился, наступал, отступал и снова наступал…
А когда на землю спустилась ночь, обессилевшие солдаты заснули вповалку прямо на мокрой земле занятой ими высоты.
На следующий день погода улучшилась, но вода и не думала спадать. Напротив, мутный поток только сильнее забурлил водоворотами.
С раннего утра битва с рекой Кум возобновилась. Сегодня, как и вчера, воины засыпали ее стрелами и забрасывали камнями, рубили мутный поток мечами и кололи его копьями.
День вступил в свои права. Пики и мечи, мелькавшие в руках солдат, теперь таинственно сверкали в лучах яркого солнца, которое быстро превратило лютую стужу в испепеляющую жару. А враг все не сдавался. Более того — в каждой схватке с мутным потоком ханьцы теряли нескольких солдат…
Снова пришла ночь. К сражавшимся поступило подкрепление — по тысяче солдат из трех царств: Шань-шань (Чарклык), Яньци (Карашал) и Гуйцы (Куча).
Эти царства много лет страдали от набегов сюнну и давно ждали, что Ханьская империя направит свои войска в Западный край. Поэтому, когда здесь услышали, что ханьцы наконец пришли, то спешно присягнули Хань и направили солдат в помощь отряду Со Мая.
Получив пополнение из числа «варваров», которые отличались от ханьцев языками и обычаями, Со Май принял решение не прекращать сражения даже ночью. В синем лунном свете, заливавшем пустыню, огромное четырехтысячное войско выстроилось боевым порядком в три шеренги.
Зазвучали боевые барабаны, и солдаты с громкими кличами ударили по врагу. Атака следовала за атакой, но силы реки не убывали: в лунном свете было хорошо видно, что она все так же несется вскачь и бурлит своими черными водоворотами…
Наконец Со Май решил предпринять последний, решающий штурм. Он собрал всех лошадей и посадил на них самых крепких и сильных солдат. Всадники должны были разом нанести удар в самое сердце бурного потока. Во главе трехсот с лишним конных воинов стал сам Со Май.
По приказу командира лошади разом пустились вскачь по песку. Ворвавшись в реку, Со Май стал отчаянно разить противника копьем и вдруг почувствовал, что его вместе с конем уносит вниз по течению, как когда-то уносило стрелы… Только спустя некоторое время лошадь и всадника выбросило на отмель. Держась за шею скакуна, Со Май выбрался на берег. Здесь, сверкая в лунном свете, уже стояло несколько десятков насквозь промокших коней. Были здесь и лошади, потерявшие наездников, и всадники, потерявшие лошадей. А на берег продолжали выбираться все новые и новые лошади и солдаты…
Со Май построил солдат и пересчитал их. Потери составили примерно половину всадников и столько же лошадей.
Поскольку командира и его воинов снесло далеко вниз по течению, им потребовалось около одной стражи[Сутки делились на 12 страж.] времени, чтобы по раскисшему от воды полю вернуться к основному отряду.
Вернувшись к месту сбора, Со Май повторил оставшимся в живых солдатам свой приказ: атаковать противника! Он хотел вновь лично возглавить атаку, но конь Со Мая противился командам хозяина и не желал двигаться с места. Собственно говоря, такую строптивость выказывал не только конь командира, но и все остальные лошади. Выхватив меч, Со Май стал плашмя хлестать им своего коня, пытаясь заставить его сдвинуться с места. Солдаты последовали его примеру.
Наученные опытом предыдущей атаки, Со Май и его воины на этот раз отказались от копий и решили разить противника мечами. Конники собрались в единый кулак и ринулись к реке.
Вылетев на берег, Со Май вдруг неожиданно отпустил поводья и высоко поднял над головой меч, отдавая следующим за ним воинам команду остановиться — впрочем, некоторые из них все равно не смогли удержать коней и на полном скаку влетели в реку…
Со Май глядел на противника и не верил своим глазам. Всего полстражи назад река была переполнена водой. Сейчас же ее уровень как-то незаметно упал чуть ли не наполовину. Конечно, мутный поток по-прежнему стремительно бежал вперед, но над его поверхностью уже показалось несколько чи [Чи — мера длины, 1 чи равен примерно 30 см.] свободного от воды берега.
Со Май подозвал к себе Чжана. Некоторое время оба стояли и изумленно смотрели на воду. Было слышно, как в отряде уже заговорили о победе в битве с Кумдарьей.
Отряд разбился на несколько групп. Через полстражи они, одна за другой, благополучно переправились через Кумдарью, вода в которой продолжала падать. А потом воины из Хань, Шаньшаня (Чарклык), Янь-ци (Карашал), Гуйцы (Куча), не теряя времени даром, слились в единый отряд и обрушились на лагерь сюнну, который находился в 5–6 ли от места переправы.
Сражение завершилось к рассвету, но войска, преследовавшие разбитого неприятеля, вернулись в лагерь только на третий день: Со Май строго приказал не прекращать преследования до тех пор, пока жив хоть один вражеский солдат…

Прошел год. Возле маленького поселка на берегу реки Кум, который Со Май отбил у сюнну, шли работы по строительству небольшого военно-земледельческого поселения. Сначала здесь поставили временные бараки для солдат, а потом, когда их строительство было закончено, обширную территорию вокруг поселка вспахали и превратили в поля. Для их орошения была подведена вода из Кумдарьи.
На помощь строителям направлялись попеременно солдаты из Гуйцы (Куча), Шаньшаня (Чарклык) и некоторых других царств.
Весть о доблести командира по имени Со Май, который одним ударом рассеял большой отряд сюнну, разнеслась по всем землям Западного края. Все «варварские» народы во всех тридцати с лишним царствах, разбросанных вокруг пустыни Такла-Макан, теперь трепетали перед его воинской силой, покорившей даже течение Кумдарьи…
А из-за военно-земледельческого поселения, которое Со Май поставил на берегу реки, сюнну еще долго не показывались в этих краях…
Позднее между землями поселения и заставой Юймэньгуань были сооружены две дозорные башни, ставшие путеводными вехами для караванов, которых становилось все больше и больше. Шли они из Хань в Западный край. Раз в два-три дня большие и малые караваны шествовали по этим землям и в обратном направлении — из Западного края в Хань.
Ходившие с караванами купцы разнесли повсюду слухи о том, что скоро, наверное, будет восстановлена существовавшая в прежние времена должность Всеохраняющего Западный край. И слухи эти не были беспочвенными. Требования назначить в страны Западного края Всеохраняющего становились все сильнее. В конце концов с подобными просьбами стали обращаться к ханьскому двору и послы из «варварских» стран, направлявшиеся на восток через военное поселение, которое основал Со Май.
Следующий год Со Май посвятил строительству постоянных казарм для солдат и возведению крепостной стены. Большие казармы строили из досок и кирпича, стены затирали глиной, а крышу крыли циновками, сплетенными из стеблей чжума.[Чжума — бемерия (бомерия), многолетнее травянистое растение высотой до двух метров, дает прочное волокно.] Рядом с четырьмя казармами на 500 человек каждая соорудили две смотровые вышки. За большой крепостной стеной, охватывавшей всю территорию поселка, кроме казарм и плаца, размещались рынок, храмы и общее кладбище.
Материалы и рабочая сила для такой стройки поступали из самых разных царств Западного края. На строительной площадке звучала разноязыкая речь: говорили на согдийском языке,[Согд — историческая область в Средней Азии, в бассейнах рек Заравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации.] на языке, принятом в царстве Юйтянь (Хотан), на языке сюнну, на тюркских языках…
Поднявшись на крепостную стену, можно было увидеть обширные, тщательно возделанные поля, которые охватывали поселок со всех сторон. Поля были вдоль и поперек изрезаны каналами и арыками, по берегам которых росли невысокие тополя, словно указывавшие путь водным потокам.
Половина подчиненных Со Маю солдат теперь работала на строительстве, другая же половина вместе с соседями, жителями поселка, каждый день выходила за крепостные ворота на работу в поля. Через год жители военно-земледельческого поселения собрали первый урожай — по 500 тысяч даней[Дань (другое чтение — ши) — традиционная китайская мера объема сыпучих тел, один современный дань равен примерно 103,5 л.] чумизы и пшеницы. Урожай зерновых обещал год от года расти…
Итак, солдаты, позабыв о сражениях, сосредоточились на полевых работах и строительстве крепости. Со Май же все это время жил в одних покоях с женщиной из племени ашья. Она не была яркой красавицей, но Со Май любил эту женщину.
Трудно сказать, насколько женщина облегчала жизнь воина на этой «варварской» земле. Так или иначе, из всех помещений поселка были как-то украшены только комнаты Со Мая: здесь на земляном полу она расстелила тростниковые циновки, а на них положила яркие, разноцветные тканые коврики. В передней стояли в ряд кувшины с водой, а в комнатах, на полках, — привезенные из западных краев стеклянные тарелки и другие сосуды. Кремами и притираниями женщина не пользовалась, но зато убирала свое тело разными красивыми вещами: надевала тонкие бронзовые кольца, ожерелья из яшмы и серьги-колечки из белого нефрита…
Через год пребывания в Западном крае, как раз во время сбора первого урожая пшеницы, Со Май получил высочайшую благодарность за свои деяния — она была передана через находившегося в Дуньхуане чжанши[Чжанши — высокопоставленный чиновник в должности заместителя министра.] Западного края. Вместе с благодарностью посланник передал Со Маю и его отряду приказ возвращаться на родину. Со Май ответил, что строительство нового военно-земледельческого поселения пока только разворачивается, и потому ему хотелось бы еще на некоторое время остаться в чужих краях.
Из разговора с посланником Со Май узнал, что сражение с Кумдарьей и укрощение реки превозносятся на родине как примеры великого героизма. Более того, посланник заявил, что когда Со Май вернется домой, то очень возможно, что ему пожалуют высокое звание — наподобие того титула, который получил когда-то Ли Гуанли за заслуги в походе на Эрши в царстве Давань.[О двух экспедициях Ли Гуанли в Давань (Фергана) за скакунами для императора У-ди упоминалось в новелле «Лоулань». Эрши (Коканд) — столица царства Давань. Перед первым походом на Фергану Ли Гуанли получил титул Эрши-цзянцзюнь — буквально «Ведущий войска на Эрши».] Такие слухи действительно постоянно ходили по столице.
До сих пор Со Маю были совершенно чужды блестящая карьера или известность, а сам он твердо верил в то, что ему суждено прожить свою жизнь именно так. Поэтому, когда на него вдруг обрушилась нежданная слава, то Со Май был просто ошеломлен…
Командир ни с кем и словом не обмолвился об этом разговоре, но, тем не менее, о нем тотчас стало известно всему отряду. Не было солдата, который бы не горел желанием вернуться домой, и потому все и всюду только об этом и говорили.
В конце концов слухи о том, что отряд возвращается домой, дошли и до женщины из племени ашья, и она спросила Со Мая, правда ли это. Со Май ответил, что сейчас у него нет ни малейшего желания возвращаться в ханьские земли.
Женщина ашья с рождения умела скрывать свои чувства; обычно на ее лице не отражались ни радость, ни гнев, ни печаль, ни веселье. Однако сейчас, при известии о том, что Со Май не собирается возвращаться на родину, она очень обрадовалась. Эта радость оживила ее взор и развязала язык: глаза женщины ярко заблестели, она, смеясь, защебетала о том о сем, а потом надела на себя все, что у нее было из украшений и весь день выглядела очень нарядной. И Со Май снова был поражен в самое сердце…
На общем сборе отряда Со Май решительно опроверг распространившиеся среди солдат слухи и заявил, что им вместе предстоит еще не один год воевать с сюнну.

— А всем, кто впредь будет распространять слухи о возвращении на родину, буду рубить головы! Никому пощады не будет! — заверил он.
Несколько дней спустя, словно в подтверждение сказанного полководцем, солдатам пришлось впервые за долгое время отложить в сторону мотыги и взяться за луки и мечи: они вступили в бой с отрядом конников сюнну, который предпринял яростную атаку на крепость. После такого начала набеги повторялись все чаще, и солдаты то и дело были вынуждены менять крестьянские орудия на боевое оружие…
А слухи о возращении на родину быстро пошли на убыль и унеслись прочь — совсем как когда-то воды Кумдарьи.
На третье лето в поселении собрали урожай уже по миллиону даней пшеницы и чумизы. К этому времени как раз подошло к концу строительство крепости, поэтому Со Май решил устроить большой трехдневный праздник для жителей тех земель, на управление которыми он положил столько сил.
В эти дни посмотреть на торжество в крепости собралось великое множество
«варваров» во всех мыслимых и немыслимых одеждах и нарядах (и где они только до сих пор прятались?).
Все три праздничных дня Со Май каждый вечер поднимался на сторожевую башню и вместе с женщиной из племени ашья смотрел на шумную суету в крепости, украшенной огнями сигнальных костров.
В один из таких вечеров женщина спросила, зачем Со Май устроил этот праздник — уж не потому ли, что отряд скоро уходит?
А когда Со Май со смехом ответил «нет», она пристально посмотрела ему в глаза и молча покачала головой.

— Разве ты уже не веришь моим словам? — с упреком проговорил Со Май.

— Я с радостью бы поверила… Но вы же сами не знаете своей судьбы… Так как же можно верить? — ответила она.
На этот раз женщина беспокоилась не зря. Примерно через полгода в судьбе полководца произошло то, чего не мог предвидеть Со Май и чего так опасалась женщина.
Миновала осень, подошло к концу время сбора урожая. Со Май с половиной своего отряда выдвинулся из крепости на северо-запад, чтобы сразиться с неуемными сюнну. Уходя, Со Май полагал, что в любом случае вернется обратно дней через десять. Однако на этот раз, против ожидания, военные действия затянулись: то вспомогательный отряд из Гуйцы (Куча) вступил в тайные сношения с противником, то раньше обычного пошел град, который нанес большой ущерб. В результате военные действия, проходившие в разных местах, отличались какой-то особой несогласованностью, а сам отряд Со Мая оказался в западне и с трудом смог найти путь к отступлению.
Начавшиеся на исходе осени военные действия завершились только к началу нового года, когда после ряда побед и поражений каждой из сторон сюнну наконец бежали на север.
Шел снег, когда Со Май и его солдаты входили в ворота крепости. Они сильно исхудали, были изнурены неожиданно долгим походом, но зато… Зато шедший на верблюдах авангард отряда нес на остриях своих копий несколько отрубленных голов военачальников сюнну, держа их гордо и прямо, словно знамена. И отрубленные головы, и спины верблюдов, и плечи солдат были укутаны свежим снегом…
Со Май наконец-то добрался до дома. У входа его встречала женщина из племени ашья. Со Май сразу заметил, что женщина смотрит на него иначе, чем прежде.

Прямо с порога женщина провела полководца в комнату для гостей — там уже месяц обитал посланник Ханьской империи, дожидавшийся возвращения полководца в крепость. Посланник имел при себе приказ об отзыве Со Мая, утвержденный императорским двором. На родине полководца и его отряд ждала великая слава…
В начале седьмой луны, когда на подраставших в городке тамарисках начали появляться зеленые побеги, в крепость на смену отряду Со Мая прибыл новый постоянный гарнизон.
Даже после того как было принято решение о его возвращении на родину, Со Май был постоянно занят: он то участвовал в стычках с небольшими отрядами сюнну, которые все-таки иногда осмеливались появляться в этих местах, то обмерял поля — и совершенно не имел времени, чтобы поразмыслить о будущем женщины из племени ашья. А женщина не переставала думать о том, что ждет ее впереди…
Возьмет ли Со Май ее с собой в ханьскую землю? Хорошо, пусть даже возьмет… Но сможет ли она там жить с ним так, как жила до сих пор? Со всеми этими вопросами маленькая женская головка совершенно не справлялась… Когда же женщина заговаривала об этом с Со Маем, то он всегда отвечал одинаково: «О чем речь! Конечно, мы едем вместе!»
Со Май действительно хотел взять женщину с собой. Однако когда в его голове всплывали образы давно не виденных им кварталов Цзюцюань и Лянчжоу, женщине из варварского племени места в них почему-то не находилось. Прическа, глаза, цвет кожи, язык — все в ней теперь раздражало полководца. Но Со Май гнал подобные мысли из головы. Он вообще не был силен в рассуждениях о повседневных материях, а уж размышлять о будущем женщины тем более не хотел…
Отряд, пришедший на смену, был в несколько раз больше отряда Со Мая. Самого полководца сменял новый комендант крепости, молодой офицер. Со Май передал ему все дела, но покинул крепость не сразу, а лишь три дня спустя — и не только потому, что ему было трудно расставаться с той землей, которой довелось управлять: уже несколько дней шел дождь, и Со Май ждал, когда распогодится.
В день выхода из крепости в знак уважения к отряду Со Мая его вышел провожать весь новый гарнизон, а за воротами крепости собралось около двухсот жителей поселка, которым было жаль расставаться с полководцем.
Вереница верблюдов, лошадей и солдат двинулась по протянувшейся через поля дороге, которую сами эти солдаты когда-то и проложили…
Небо прояснилось и стало темно-голубым. Свежий сухой ветер овевал кроны тополей и тамарисков, высаженных по обеим сторонам дороги. Она на этом участке шла от крепости прямо к реке и пересекала ее почти под прямым углом.
Выйдя на берег Кумдарьи, Со Май увидел, что вода в ней поднялась, а сама река стала в несколько раз шире и быстрее прежней — всё как пару лет назад, когда он впервые через нее переправлялся…
Как быть? Переправляться-то надо… Со Май задумался. Ему очень не хотелось возвращаться назад, к тем, кого он недавно оставил в крепости, только из-за того, что река снова разлилась. Чжан и все командиры думали точно так же: отряд, чья слава покорителя Кумдарьи гремела по всей Поднебесной, не мог отступить перед новым разливом этой реки!
Общее мнение выразил один из подчиненных Со Мая:

— Делать нечего: будем снова пробиваться через реку!
Со Май приказал отряду разбить лагерь на берегу и стать на ночевку. Несмотря на то что днем стояла ясная погода, с полуночи пошел дождь, который скоро превратился в ливень.
На рассвете в шатер Со Мая зашел Чжан:

— Командир! — произнес он. — Дождь идет, вода в реке всё поднимается. Промешкаем — тогда не переправиться нам через эту реку ни через день, ни через десять дней. Медлить нельзя! Уж если биться с ней, то сей же час!
Оставив Чжана в шатре, Со Май вышел наружу и застыл на берегу реки под ударами дождевых струй. Ночь уходила. Воды в реке стало куда больше, чем вчера.
И долго еще стоял Со Май на берегу реки, объятый своей, одной-единственною думою… Впервые в жизни для полководца настал час горькой печали, терзавшей все его существо…
Вернувшись в шатер, Со Май обратился к ожидавшему его Чжану и тихо, но отчетливо произнес:

— Жертвую женщину.
Чжан вздрогнул и поднял глаза на Со Мая. Когда в отряде говорили «женщина», то речь не могла идти ни о ком другом, кроме женщины из племени ашья.
Только несколько мгновений спустя Чжан медленно, тщательно подбирая слова, заговорил о том, что он глубоко благодарен Со Маю за принятое им решение, что он сам хотел просить об этом, но не дерзнул…
И тут же вышел из шатра Со Мая.
Через некоторое время до слуха Со Мая долетел душераздирающий крик. Кричала женщина, которую выводили из соседней палатки. Этот крик напомнил Со Маю разрывающий тьму ночи плач дикой птицы, который он несколько раз слышал в горном лагере прошлой осенью и нынешней зимой во время трудной кампании против сюнну…
Начало светать, когда Со Май построил отряд на берегу реки. Дождь как-то незаметно прекратился. Может быть, поэтому мутный поток, поглотивший женщину, несколько ослабел — кажется, это было ясно видно не только Со Маю, но и Чжану:

— Если переправляться, то сейчас, не откладывая — повторял он, словно подталкивая командира к решению.
Пройдя по берегу несколько сот метров вниз по течению реки, солдаты выбрали место, в котором напор воды казался наименее сильным. Здесь и решили навести переправу.
Отряд разбился на несколько групп. Сначала в поток вошла первая группа, и сразу же мощное течение понесло верблюдов, лошадей и людей вниз. Даже несколько прочно привязанных тюков сорвались со спин лошадей и, покачиваясь, поплыли по волнам. Тем не менее, все люди из первой группы сумели благополучно выбраться на противоположный берег.
Чжан тут же заговорил о том, что они не потеряли на переправе ни одного солдата только потому, что реке вовремя принесли в жертву женщину. Со Май был того же мнения, но промолчал…
Группы солдат одна за другой успешно переправлялись через поток. Наконец и сам Со Май присоединился к арьергарду отряда и быстро направил своего коня в реку, тем более, что напор воды в ней заметно ослабел даже со времени переправы первой группы.
Благополучно выбравшись на противоположный берег, Со Май вдруг почувствовал острую жалость и благодарность к женщине, которой он пожертвовал. Вместе с тем он ощутил и огромное облегчение — как будто какой-то невидимый груз свалился с его плеч…
Войско снова двинулось вперед. Со Май с Чжаном шли во голове колонны. Отряд еще не успел далеко отойти от реки, когда Чжан вдруг осадил своего коня и прокричал:

— Смотрите!
Со Май остановился и взглянул в ту сторону, куда показывал Чжан.
Вдали на равнину словно выплеснулись потоки желтой лавы. Было ясно видно, как эта грязная жидкая масса, постепенно расползаясь, приближается к отряду. Со Май не сразу понял, что это было. А «это» тяжело, медленно, но верно двигалось вперед, погребая под собой бескрайнюю равнину.

— Да что же это?! — сорвался на крик Со Май.
Но ни Чжан, ни окружавшие его солдаты тоже не понимали, что происходит: со всех сторон только и слышалось: «Что это?» «Что?». Но вот кто-то прокричал:

— Вода! Это потоп!
И сразу стало ясно: эта грязная живая слизь, пожирающая степь, есть действительно не что иное, как обыкновенная вода…
Это на самом деле был потоп! Где-то быстрее, а где-то медленнее, но грязная желтоватая вода продолжала вытягивать вперед свои омерзительные щупальца, и всё подгребала и подгребала под себя широкую равнину.

— Что будем делать? — раздался рядом с Со Маем голос Чжана. Но в этот момент даже Со Май не мог быстро найти выход.

— Уходить вниз по течению! — наконец прокричал он.
Действительно, от щупалец такого колоссального захватчика невозможно было уклониться ни влево, ни вправо. Пока что у отряда действительно оставался лишь один способ избежать водного плена — уйти вниз по течению Кумдарьи.
Походная колонна тотчас же рассыпалась. Верблюды, лошади и люди, обгоняя друг друга, кинулись вперед. Переваливая через песчаные барханы, отряд побежал по равнине на юго-восток, однако очень скоро остановился перед непреодолимым препятствием. Наверное, Кумдарья уже разлилась и в нижнем течении; по крайней мере, видневшаяся впереди полоса залитой водой земли начинала на глазах расширяться…
Отряд изменил курс и двинулся на северо-восток, но и на этом направлении путь ему перекрыла вода.
Когда отряд в очередной раз собирался повернуть, Со Май, стоявший на вершине песчаного холма, вдруг обнаружил, что толстый ковер из воды с желтым илом уже выкатился к соседним барханам.

— Все наверх, на холм! — скомандовал он, но и без приказа Со Мая люди, лошади, верблюды уже сбились в шумливую группку на вершине этой пусть малой, но возвышенности. На лицах всех солдат был написан такой ужас перед неизбежной смертью, какой нельзя увидеть даже на поле боя.
Со Май тоже поднялся на холм. Толпа людей и животных сгрудилась здесь, как куски железа, притянутые к магниту. Стоя на вершине, полководец еще раз осмотрел окрестности. Землисто-желтый поток как языком слизнул все холмы и долины. Вся равнина, насколько мог видеть глаз, превратилась в безбрежное море грязи. С песчаного холма, на котором собралась толпа людей и лошадей, было видно, как поток грязи уже начинает заливать и три ближайших бархана…
Но не это сразило Со Мая: глядя вдаль на северо-запад, он сначала почувствовал, что море грязи там бурлит как-то по-особому, а потом различил в волнах колыхающейся желтой жижи часть крепостной стены и наблюдательную вышку — они едва виднелись над поверхностью воды. Картина была далекой и мелкой, но сомнений быть не могло: он видел крепость, которую они сами построили и в которой до вчерашнего дня жили. А их поля и жилые дома уже утонули в море грязи.
И только тут Со Май понял, что и он сейчас будет погребен под потоками этой грязной жижи…
На мгновение в его голове мелькнуло воспоминание о том, как в ту ночь, когда он встретил женщину из племени ашья, она рассказывала ему о городе Лунду, Обители Дракона. Но воспоминание только блеснуло — и сразу поблекло на фоне куда более неправдоподобных событий, которые происходили в действительности, сейчас, прямо на глазах у Со Мая.
На миг Со Май обрел невероятное спокойствие духа, но тут же вскипел от бешеного гнева. Атаковать потоп! Биться с ним, биться не на жизнь, а на смерть — ничего другого ему теперь не оставалось.
Тут же посыпались приказы, которым солдаты повиновались беспрекословно: все понимали, что просто так стоять и ждать смерти — бессмысленно.
Загремели боевые барабаны, послышались воинственные клики. Отряд разделили надвое, одну половину возглавил Чжан, другую — сам Со Май.
Первым бросился в атаку вниз по склону холма отряд под командованием Чжана. Побежали все — верблюды, лошади, солдаты. Вот они поднялись на другой холм, вот спустились вниз. На взгляд командира, атака выглядела недостаточно мощной, однако расстояние между отрядом и мутным потоком стремительно сокращалось. У самого подножия холма два фронта сошлись. Момент — и на глазах Со Мая отряд Чжана в мгновение ока бесследно пропал, испарился, улетучился — словом, исчез столь быстро и легко, что никто и глазом не успел моргнуть…
В тот же миг Со Май скомандовал «Вперед!» оставшейся части отряда. Перед ним был самый сильный противник в его жизни, и Со Май превратился в комок ненависти, в воплощенное бешенство.
Он вскочил на коня и, потрясая копьем, ринулся вперед. Потоп ревел так, что дрожала земная твердь. Казалось, нараставший грохот воды заполонил всю вселенную.
Наконец Со Май увидел врага: передний край мутного потока только что срезал очередной холм и теперь изо всех оставшихся сил мчался ему навстречу. Мириады свирепых, буйных, безумных демонов с каждым мгновением подступали все ближе и ближе.
Взметнув над головой правую руку с зажатым в ней копьем, Со Май бросил коня прямо на стену мутной воды, которая уже поднялась перед ним на два человеческих роста.
Фигура Со Мая тут же исчезла, а вслед за этим исчезли шедшие за ним верблюды, лошади и солдаты — исчезли все до единого и в мгновение ока…
Над пустыней, превращенной в сплошное море грязи, висело тусклое, испачканное небо. В одном из его уголков необычно слабо, как при затмении, поблескивал красный, словно запекшаяся кровь, солнечный диск. Вселенная по-прежнему была наполнена гулом потопа, да и сам он не знал ни минуты покоя: ведь на свете оставалось еще так много всего, что он должен был поглотить…

1959

011

ОБАСУТЭЯМА — ГОРА, ГДЕ ОСТАВЛЯЮТ СТАРУХ

Когда же впервые услышал я предание о горе, где оставляют старух? Я родился и провел детские годы в горной деревушке, в самом центре полуострова Идзу. Там, в местности Той, прилегающей к западному берегу полуострова, существовало предание о том, как в былые времена оставляли престарелых людей в горах. В своей родной деревне я и узнал об этом предании, которое опечалило мою детскую душу. Мне было лет пять или шесть, не более, когда кто-то рассказал его. Я ушел на веранду и заревел в голос. Помнится, то ли бабушка, то ли мать, услышав мои рыдания, выбежала, на веранду и стала меня утешать. Конечно, я был не способен тогда вникнуть в суть предания, но горестное чувство охватило меня, стоило мне только представить себе, как я несу мать на спине, чтобы бросить ее в горах, и я залился слезами.
Мне исполнилось десять, а может, одиннадцать лет, когда я воспринял наконец предание о горе Обасутэяма как нечто осмысленное. В десяти ри[Ри — расстояние, равное приблизительно 4 км.] от нас в маленьком городке жила моя тетка, которая дарила мне иногда детские книжки с картинками. Однажды она прислала мне книгу под названием «Обасутэяма».
Кажется, существует несколько вариантов предания об этой горе, отличающихся друг от друга в деталях описания. У меня в памяти осталось именно то, о котором я прочитал в детстве. Должен сказать, что это предание, да еще повесть о том, как мальчик Исидомару решился один отправиться на гору Такано, чтобы повидаться с отцом, произвели на меня в пору юности неизгладимое впечатление. Я помню их по сей день. Главная тема того и другого — горечь расставания детей с родителями.
Много лет спустя, уже будучи студентом университета, я приехал на летние каникулы в родную деревню и случайно наткнулся в кладовке на ту самую детскую книжонку
«Обасутэяма» и вновь перечитал ее. Картинка на первой странице была цветная, остальные — черно-белые. Мне запомнилось, что предание было изложено довольно трудным для детского восприятия языком. Суть его заключалась в следующем.
В давние времена в провинции Синано жил правитель, который терпеть не мог стариков и старух. Он даже издал указ, чтобы всех его подданных, достигших семидесяти лет, уводили в горы и там оставляли. Однажды в лунную ночь бедный крестьянский юноша отправился в горы, неся на спине свою мать. Ей исполнилось семьдесят, и он должен был оставить ее в горах. Но юноша не решился бросить мать на произвол судьбы и ночью принес ее обратно в дом. Чтобы не узнали о его поступке, он вырыл под полом яму и спрятал мать. Тем временем к правителю прибыл гонец из соседней провинции и передал наказ своего господина: если правитель не решит три задачи, он подвергнется нападению и его страна будет разорена. А задачи были такие: как сплести веревку из пепла? Как пропустить нить через шарик с девятью изгибами внутри? Как заставить барабан играть самому по себе? Растерялся правитель и призвал мудрецов, чтобы решили эти задачи. Юноша поведал об этом прятавшейся в яме матери, а та сразу же объяснила ему, как их решить. Юноша передал слова матери правителю, и страна была спасена от грозивших ей бедствий. А правитель понял, что
надо ценить мудрость стариков, и немедленно отменил свой жестокий указ.
На первой цветной иллюстрации в книжке изображен юноша в башлыке. Он несет на плечах свою престарелую мать в горы. Волосы у матери седые, но лицо удивительно молодое, и это создает странное впечатление.
Полная луна заливает голубым светом деревья и все вокруг, а тени, отбрасываемые сыном и матерью, такие черные, словно на землю пролили тушь. Картинка казалась обыкновенной, даже несколько пошловатой, но она достаточно образно передавала суть предания и глубоко проникла в мою душу.
Прошло еще несколько лет, я окончил университет и начал работать в газете. Как-то на глаза мне случайно попалась книга под названием «Новое о горе Обасутэяма». В ту пору мне не хватало ни выдержки, ни опыта для чтения серьезной литературы, и я поглощал самое разнообразное чтиво — все, что попадалось под руку. Вот и эту книгу, выпущенную Обществом любителей национальной культуры провинции Синано, каким-то ветром занесло на мой письменный стол.
В тот вечер, когда она попала мне в руки, я полистал ее и, потеряв интерес, захлопнул, так и не досмотрев до конца. Правда, я почерпнул из нее кое-какие сведения, но, честно говоря, для меня, газетного репортера, они были абсолютно бесполезны. Короче говоря, я узнал следующее.
Впервые предание о том, что стариков относят в горы и там оставляют, упоминается в
«Ямато моногатари».[«Ямато моногатари» («Повесть о Ямато») — один из древних памятников японской литературы.] Предание это пришло в Японию из Индии, по-видимому, вместе с буддизмом. Но обычай оставлять стариков в горах существовал в древние времена и в нашей стране. Такие предания были распространены раньше и в других провинциях, но потом исчезли, и сохранилось лишь одно — о горе Обасутэяма в Синано. Наверное, сыграло свою роль то, что эта гора пользовалась популярностью как идеальное место для любования луной, причем само название горы с годами менялось. В древности ее называли Охацусэяма, в средние века — Камурикияма, и лишь в последнее время появилась гора Обасутэяма близ станции Обасутэ на железнодорожной линии Синонои.
Позднее я вновь обратился к этой книге, но с совершенно иной целью. В ней были собраны почти все стихотворения поэтов, воспевавших в разные времена любование луной на горе Обасутэяма, и меня заинтересовало, как поэты отображают свои ощущения в хайку и танка.
В книге была подборка хайку из книг «Обасутэ и листья лотоса», «Сбор водяного риса», написанных Басё, Бусоном, Исса и многими другими выдающимися поэтами. Были представлены и танка на эту же тему поэтов Цураюки, Сайгё, Санэтомо, Садамэ, Норинага.
Но из всех этих хайку и танка наибольшее впечатление произвело на меня стихотворение из «Ямато моногатари». Его сложил юноша, который, оставив мать на горе Обасутэяма, вернулся домой и увидел луну над вершиной той самой горы:

О Сарасина!
Я любуюсь луной
Над Обасутэ-горой,
Но тревога в сердце моем
Не проходит.

Я не стану касаться достоинств или недостатков самого стихотворения. Оно не просто воспевало очарование лунного света. В нем ощущалась скрытая личная трагедия. Безусловно, здесь не все идеально с точки зрения строгих канонов японской классической поэзии, но танка потрясла меня своей неизбывной печалью сильнее, чем любое другое стихотворение, воспевающее красоту лунного света на горе Обасутэяма. Так тема предания, запечатлевшаяся в моем сердце еще в отроческие годы, теперь вновь напомнила о себе в поэтической форме.

* * *

Откровенно говоря, долгие годы мне были неизвестны подробности, связанные со станцией Обасутэ и ее окрестностями. Правда, я бывал в этих краях, но проезжал их большей частью ночью, а когда это случалось днем, не обращал на нее внимания и никак не связывал ее с горой, где оставляли старых людей.
Вспомнить о предании меня заставила мать.
Однажды по какой-то неясной для меня поначалу причине она заявила:

— Говорят, с горы Обасутэяма луна кажется особенно красивой. Может, поэтому старые люди даже радовались, когда их бросали в этом замечательном месте. Я бы с удовольствием последовала этой традиции, если бы она сохранилась. Жить одной прекрасно! Можно даже примириться с мыслью, что тебя бросили на произвол судьбы.
В тот год матери как раз исполнилось семьдесят лет. В комнате помимо меня были мои младшие братья и сестры. Они буквально остолбенели, услышав от нее такое. Жизнь после войны была трудная, многого не хватало, и взаимоотношения в семьях приобретали подчас напряженный характер, нередко возникали ссоры между родителями и детьми. Не была исключением и наша семья. И все же между нами ни разу не произошло ничего такого, что могло бы послужить для матери поводом к уходу из дома. Наверное, она вспомнила по какой-то ассоциации о предании, согласно которому старых людей по достижении семидесяти лет уводили в горы, и, будучи по натуре гордой и независимой, вознамерилась бросить своего рода вызов семье, где после войны было не все ладно.
Как и у старухи, изображенной на первой странице детской книжки, у матери были седые волосы и молодое, без единой морщинки лицо. Некоторое время я глядел ей в лицо, будучи не в силах вымолвить ни слова. Моя мать всю жизнь терпеть не могла стариков и вот сама достигла почтенного возраста. Мне стало жаль ее: сознавая свой возраст, она, видимо, решила ему не поддаваться.
Именно с той поры я не мог равнодушно воспринимать все, что связано с горой Обасутэяма в Синано.
По роду моей репортерской работы мне часто приходилось разъезжать, в Синано я бывал по нескольку раз в год. Проезжая по центральной железнодорожной линии мимо затерявшейся в горах станции Обасутэ, я невольно окидывал взглядом раскинувшуюся далеко внизу равнину и извивающуюся по ней, словно змея, реку Тикума,[Тикума — в переводе река «тысячи извивов».] отливающую холодным блеском.
Иногда я ездил по линии Синано — Этиго. Близ Токура она проходит как раз по той самой равнине. Через окно вагона я мог видеть лишь красные черепичные крыши станции Обасутэ и, обшаривая взглядом окружающие горы, пытался разглядеть ту, где, по преданию, оставляли старух. Меньше всего она привлекала меня как прекрасное место для любования луной, хотя я и понимал, что луна, плывущая в прозрачном небе Синано над обширной, залитой голубым светом равниной, которую пересекают реки Тикума и Саи, представляет собой величественное зрелище. На меня, видевшего во время войны полную луну над бескрайними дикими равнинами Маньчжурии, это вряд ли произвело бы сильное впечатление.
Всякий раз, когда я проезжал там, мне начинало казаться, что где-то близ Обасутэ сидит моя старая мать.
А однажды мне внезапно почудилось, будто я сам бреду по горам и несу на спине свою мать и происходит это не сейчас, а в далеком прошлом, когда в этой местности еще не было никаких жилищ, а вокруг простиралась дикая, безлюдная равнина. И так же как на картинке в детской книжке «Обасутэяма», все заливал голубой лунный свет, лишь тени — моя и матери — казались черными, как пролитая на землю тушь.

«— Куда ты меня несешь? — спросила мать. Ей было за семьдесят, тело усохло и казалось невесомым, но я смертельно устал, потому что уже долго бродил по этой местности, неся ее на спине.

— Остановимся здесь, я построю для тебя хижину, — предложил я.

— Нет, здесь мне не по душе. — Голос матери звучал молодо. Тело ее ослабело, но она по-прежнему была строптива и не шла на компромиссы, хотя и знала, что я несу ее, чтобы оставить навсегда.

— Около этой крутой скалы опасно: вдруг пойдет дождь, тогда не миновать обвала. Неужели нет более подходящего места?

— Нет! Вы, матушка, слишком многого хотите. Может быть, нам все же снять тот домик у храма, который мы недавно осматривали?

— Нет-нет! Только не это! — Мать, словно капризный ребенок, стала колотить руками и ногами по моей спине. — Там, наверное, в летнюю пору тьма комаров. Да и дом старый — вот-вот развалится, комнаты темные, мрачные. И тебе не стыдно предлагать мне такое? Я ведь не чужая тебе.
Я вконец растерялся.

— Тогда вернемся домой. Чем жить в одиночестве в неприятном для вас месте, лучше оставаться дома вместе со всеми. Разве не так?

— Опять ты за свое! Слыханное ли дело: я специально ушла из дома, а ты хочешь меня вернуть. Ни за что на свете! Как подумаю, что придется снова жить с домочадцами, тошно становится. Мне осточертели все домашние, осточертели все соседи в деревне. Я стара, жить осталось недолго, и позволь уж мне провести остаток дней так, как мне хочется.

— Что же вы капризничаете, матушка?

— Такая уродилась. И какие могут быть капризы, раз вы решили меня здесь бросить?

— Ну и ну!

— Что ты нукаешь? Домой я не вернусь, поскорее оставь меня где-нибудь и уходи.

— Рад бы оставить, но вам нигде не нравится.

— Значит, плохо ищешь. Не желаешь угодить родной матери.

— Мы столько исходили, что меня уже ноги не держат. Добрый десяток домов осмотрели.

— Но они все мне не по душе. Скажи сам, был ли среди них хоть один подходящий?

— Поэтому я и предлагаю: не будем искать готовое жилье, лучше найдем подходящее место, а хижину я сам для вас построю. А вы только ворчите.

— Ворчу, потому что старая. Неужели нигде не сыщется местечко, где в одиночестве можно было бы спокойно провести остаток дней? Будь добренький, постарайся… Ох, поясницу ломит. Ты меня поаккуратнее неси. Как похолодало-то! Лунный свет будто иголками кожу колет.

— Не ерзайте, матушка! Я ведь тоже устал. Может, и вправду вернемся домой. Представляете, как все обрадуются!

— Не хочу!

— Не бродить же нам здесь всю ночь напролет. Как хотите, а я возвращаюсь домой.
Мать, видимо, испугалась и уже другим, просящим голосом сказала:

— Потерпи еще немножко, пожалуйста. Я больше перечить не буду. Оставь меня в любом месте, где хочешь. Вон там виднеется какая-то хижина. Отведи меня туда и брось. Только не относи домой, прошу тебя!

— Мы ведь уже осматривали ту хижину. Вы сказали, там много щелей, всегда будет сквозняк, да и крыша в дождь станет протекать.

— Верно, она мне не по душе, но ничего не поделаешь, я потерплю. Зато отдельная хижина, и я смогу спокойно в ней жить.

— Но она такая ветхая! Я все же сын вам и не решусь оставить там свою матушку.

— Пусть ветхая — все равно! Скорее отнеси меня туда и возвращайся. — При этих словах я замер и вдруг почувствовал, как тело мое пронзает тысячами иголок лунный свет».
Вот какая картина представилась мне, пока я глядел из окна вагона на мелькавшие перед глазами крыши домов станции Обасутэ. Слова диалога с матерью, которую я нес на спине, как бы сами собой возникали в моем мозгу.
Вернувшись к действительности, я с удивлением подумал, что в моем воображении мать проявила те черты характера, какие были свойственны ей в жизни. В привидевшейся мне сцене многое отличалось от известного предания: прежде всего то, что мать сама пожелала остаться в одиночестве и даже решительно настаивала на этом. И это было странно! Мне почудилось, будто в глубине моего сердца образовался кусочек льда, от которого холод стал распространяться по всему телу.
Неприятно было думать, что мать сама желает остаться в горах. Наверное, мне стало бы легче, вообрази я, что это желание исходит от меня самого.
И все же почему мать возникла в моем воображении именно такой? После долгих раздумий я пришел к мысли, что сам, возможно, повел бы себя так же, окажись я в преклонные годы на ее месте.

* * *

Летом я отправился читать лекции на север Кюсю, в один шахтерский городок, протянувшийся вдоль реки Онга, и в местном отеле встретился с сестрой Киёко, с которой не виделся уже два года.
Киёко была самой младшей из четырех моих братьев и сестер. Во время войны она вышла замуж, родила двоих детей, а потом оставила мужа и детей и вернулась в родительский дом. Но вскоре ушла и оттуда, заявив, что хочет начать самостоятельную жизнь.
Я с детства больше других братьев и сестер любил Киёко, но все же не мог простить ей этот своевольный поступок. Между нами не было сказано слов о том, что мы порываем навсегда, но Киёко, видимо, поняла своим чувствительным сердцем мое отношение и не написала мне ни одного письма с тех пор, как ушла из дома. Я тоже ей не писал и знал лишь, что она работает где-то на севере Кюсю.
Когда же я узнал, что поеду на Кюсю, я решил повидаться с младшей сестренкой и перед отъездом из Токио взял у матери ее адрес и даже отправил телеграмму, хотя и сомневался, пожелает ли она со мной встретиться.
Вечером, когда я вернулся после лекции в отель, Киёко уже была в моей комнате. Она сидела в углу у стены и против ожидания была в отличном настроении. На ней была серая юбка и белоснежный шерстяной свитер, волосы коротко пострижены по моде.
Ей уже исполнилось тридцать четыре года, но на вид нельзя было дать больше двадцати пяти.

— Роскошно не живу, но на еду хватает, — ответила она на мой вопрос.
Последнее время она работала в косметическом кабинете на аэродроме небольшого приморского городка близ устья реки Онга. Киёко была старшей над несколькими молоденькими девушками-парикмахершами и обслуживала главным образом иностранок.
Мы беседовали, как положено брату и сестре после долгой разлуки. Мне, старшему брату, многое следовало бы сказать Киёко по поводу ее развода и дальнейшего образа жизни, но я решил этого не делать, тем более что ничего уже нельзя было исправить. Раз она решилась уйти из дома, оставив двоих детей, значит, на то были свои веские причины.
И мы, тщательно обходя щекотливые темы, говорили лишь о родителях, братьях и сестрах.

— Мать по-прежнему «обасутэ», — сказал я.
С тех пор как мать однажды заявила, что хотела бы покинуть семью и уйти на Обасутэяма, мы, дети, нередко для удобства употребляли в разговоре между собой это слово, вкладывая в него оттенок порицания ее самолюбивого, своенравного и привередливого характера, а иногда, напротив, понятное лишь нам самим чувство жалости и заботы о матери. Ее желание уйти от всех отчетливо раскрыло положительные и отрицательные черты ее характера.
Киёко с трудом погасила мелькнувшую на губах улыбку и сказала:

— Наверное, мать и в самом деле хотела, чтобы ее отвели на гору Обасутэяма и там оставили.

— Ты так считаешь?

— Не знаю, почему-то мне так кажется. Может, ей искренне хотелось разом сбросить обременявшие ее заботы и остаться в одиночестве где-нибудь далеко в горах.

— Перестань! — невольно вырвалось у меня.
Слова Киёко и особенно ее тон меня не на шутку встревожили.

— Ты всегда так думала?

— Нет, эта мысль только сейчас пришла мне в голову, когда ты сказал про «обасутэ».
Я вспомнил возникшую в моем воображении сцену, как я бреду близ Обасутэяма с матерью на спине. И прежние мысли нахлынули на меня.

— А ведь и я того же хотела, покидая родной дом: разом освободиться от всех забот, остаться одной! — задумчиво произнесла Киёко.

— И оказаться на горе Обасутэяма?

— Что-то вроде этого.

— Молодая бабуся!

— До семидесяти, правда, есть еще время, но… — Киёко мрачно усмехнулась.
Можно было подумать, что она невольно пытается оправдать свои поступки, хотя не исключено, что она размышляла совсем о другом.
Я ничего не сказал ей об оставленных детях. Она, наверное, хотела спросить о них, но сдержалась. Скажи она, что беспокоится за судьбу детей, я бы ответил: «Что ж тут удивительного! Но ведь ты с самого начала сознавала, на что шла!» Ничего иного я бы не смог ей ответить. Она понимала это, да и я тоже.
В ту ночь мы уснули бок о бок, положив рядом подушки. Как часто бывает, отель в этом шахтерском городке состоял из нескольких домиков. В одном из них, видимо, отмечали какое-то событие. Оттуда допоздна доносились звуки сямисэна,[Сямисэн — национальный трехструнный щипковый инструмент.] громкие голоса мужчин, женский смех.
На следующий день сестра возвращалась в свой приморский городок, расположенный в полутора часах езды электричкой. Я пошел проводить ее до станции. Несмотря на раннее утро, на улицах было пыльно и многолюдно. По словам служанки отеля, здесь насчитывалось шестьдесят тысяч жителей, а с окрестностями — вдвое больше, причем состав населения часто менялся. В ритме жизни ощущалась какая-то лихорадочность. Об этом можно было судить и по оживлению, царившему в магазинах, выстроившихся по обе стороны улицы, и по поспешной походке прохожих. Из трубы фабрики угольных брикетов валил дым, заволакивая небо.
Мы шли по улице, в конце которой высились два террикона. Сестра сказала, что их много вдоль линии электрички, по которой она ездит.
Перед входом на платформу Киёко остановилась.

— Хочу вернуться в Токио, но пока подожду. — На ее лице появилась грустная улыбка.

— Твоей работой лучше, пожалуй, заниматься в Токио.

— И все же… — глаза Киёко затуманились. — Поработаю еще немного на аэродроме, освою специальность.
Тут это легче, поскольку дело имеешь с иностранцами.
Я подумал, что основная причина не в освоении специальности, а в желании пожить вдали от дома одной, самостоятельно.

— Очень боялась встречи с тобой, думала, будешь ругать. Как хорошо, что повидались.

— Я и не собирался распекать тебя. Этим делу не поможешь.

— Можно посылать тебе письма?

— Как хочешь.

— Ну пока, — Киёко подняла правую руку и слегка помахала только ладонью — жест девочки, а не работающей не покладая рук женщины.
До отъезда оставалось еще два часа, и я решил побродить по городу. Миновав главную улицу, я оказался на окраине. Здесь бросалось в глаза множество харчевен, небольших отелей и игральных автоматов «патинко». Местные жители рассказали мне, что из-за многочисленных подземных горизонтальных шахт почва кое-где оседает и потому на некоторых улицах покосились дома. Во время прогулки я специально приглядывался к домам, но ни одного покосившегося не обнаружил. Зато на окраинах было множество больших и малых луж. Может, именно там осела земля и провалы заполнились водой.
Я подумал о том, что угольный бассейн Тикухо тянется отсюда на север до самого берега моря, куда сейчас возвращается Киёко в свой косметический кабинет.
Киёко, видимо, по-своему восприняла настроение матери, когда та сказала, что хочет провести остаток дней на горе Обасутэяма, но, если подумать, сама Киёко вот уже два года живет в одиночестве в далеком угольном районе на Кюсю и глядит на луну, поднимающуюся из-за острой вершины террикона — своего рода гора Обасутэяма, только созданная искусственно, из шлака.
Я остановился. В мозгу внезапно прояснилась смутная мысль, не дававшая мне покоя после разговора с Киёко прошлой ночью.
Не исключено, что овладевшая матерью мысль об уходе — своеобразное проявление мизантропии. Вот и у Киёко проявилась склонность к мизантропии — неважно, что тому послужило причиной, — и это сыграло свою роль в ее решении уйти из дома.
Я вспомнил некоторые эпизоды из жизни моего младшего брата Сёдзи.
Однажды — шел третий послевоенный год — Сёдзи заглянул ко мне. Он служил тогда в отделе политических новостей одной очень влиятельной газеты. После ужина, когда я пошел его проводить к остановке автобуса, он неожиданно заявил:

— Мне опротивело работать в газете. Эта служба и раньше была мне не по нутру, а теперь стала просто невыносимой. Хочу подыскать себе такую работу, чтобы поменьше общаться с людьми.
Мне странно было слышать столь откровенное признание от Сёдзи, который был известен своей общительностью, покладистым характером и считался талантливым журналистом. Тогда я решил, что младший брат и в самом деле не любит журналистскую работу.

— Если тебе так опротивела газета, займись чем-нибудь другим, торговлей, что ли, — сказал я. — Ты ведь еще молод.
Я сказал так не потому, чтобы отвязаться. Просто в тот момент я почувствовал в брате нечто такое, что заставило меня дать ему именно этот совет.
Спустя два месяца Сёдзи оставил газету и поступил на службу в банк в провинциальном городке, где жили родители его жены. Я считал, что для Сёдзи, имевшего явную склонность к мизантропии, которую он столь неожиданно мне приоткрыл, работа в провинциальном банке мало чем отличалась от работы в газете. Но он до сих пор продолжает там служить. Видимо, Сёдзи поддался тому порыву, что и мать и сестра: быстро и незаметно покинуть общество знакомых людей.

«Наверное, все наше семейство заражено микробом мизантропии», — подумал я. И тут же вспомнил еще об одном родственнике со стороны матери — ее младшем брате. Теперь ему уже за шестьдесят.
Он был президентом строительной компании, можно сказать, собственными руками сделал себе карьеру, но вскоре после войны без всяких на то веских причин подал в отставку, заявив, что больше не может занимать этот пост. Пытаясь правдоподобно мотивировать свою отставку, он то говорил, что президенту маленькой компании трудно заработать на жизнь, то утверждал, будто ему надоели бесконечные споры с подчиненными. Но подобные мотивы трудно было признать серьезными. Наиболее убедительной причиной было, пожалуй, то, что ему опротивел его собственный образ жизни. Имея небольшой капитал, он начал торговлю аптекарскими товарами, потом бакалейными, но дела шли неважно. Будучи, как и моя мать, человеком сильного характера, с обостренным чувством собственного достоинства, он ни разу не пожаловался на свою судьбу, но мне всегда было больно смотреть на этого неудачника.
Да я и сам был в какой-то степени заражен семейным микробом мизантропии. Я подсознательно сочувствовал Киёко и Сёдзи и способен был понять, чем вызвана перемена в жизни дяди, которую объяснить было весьма трудно. Я, пожалуй, и любил их больше остальных родственников потому, что они не примирились с привычным образом жизни.
Вот какие мысли пришли мне в голову, пока я бродил по окраинам шахтерского городка.

* * *

Этой осенью мне впервые довелось побывать там, где, по преданию, оставляли старух. По делам службы я ездил на плоскогорье Сига и на обратном пути решил посетить окрестности горы Обасутэяма. В Токура я попал уже вечером. Переночевал в местной гостинице, а утром нанял машину и отправился на станцию Обасутэ.
Машина ехала вдоль реки Тикума, затем свернула в сторону, и начался подъем на небольшую возвышенность.

— Как бы не было дождя, — прервал молчание пожилой шофер.
Небо и правду затянуло тучами, слегка похолодало, и казалось, вот-вот заморосит дождик.
Деревья на склонах гор были в осеннем наряде. Дубы и клены буквально пламенели, и лишь видневшиеся среди них одинокие сосны оставались зелеными.
Мы миновали деревню Сарасина. При каждом доме был огород, где росли лук и редька. Сразу за деревней обогнали нескольких старух. Они остановились у обочины, пропуская машину.

— Как много старух. Может быть, их здесь бросили? — пошутил я.

— Вряд ли, — возразил шофер, не поняв шутки, — Отсюда они без труда могут вернуться.

— В прежние времена здесь, вероятно, было пустынно.

— Пожалуй. Жилье отсюда слишком близко, чтобы оставлять здесь старух. Правда, теперь эти окрестности называют местом брошенных старух, но в действительности их оставляли на горе Камурикияма. Отсюда она не видна. Я покажу ее, когда проедем чуть дальше.
Упомянутая шофером Камурикияма известна в поэзии как гора, на которой оставляли старух в средневековье.

— А про гору Охацусэяма слышали? — спросил я.
Но шофер, видимо, ничего не знал об этой древнейшей Горе брошенных старух, а может, теперь ее иначе называют.
Спустя полчаса мы подъехали к станции Обасутэ, Я вышел из машины и в сопровождении шофера начал спускаться к храму Тёракудзи, откуда многие предпочитают любоваться луной. Теперь я шагал по той самой местности, которую неоднократно видел прежде из вагона электрички.
Листья на деревьях здесь тоже были по-осеннему красные.
Когда мы начали спускаться по довольно крутому склону, шедший впереди шофер остановился, о чем-то вспомнив, и, указывая рукой вдаль, сказал:

— Вон та гора и есть Камурикияма.
За холмами, среди которых приютилась станция Обасутэ, я увидел огромную гору, уходившую вершиной за облака. Послужила ли она прообразом Горы брошенных старух в упомянутом мною предании, не знаю. Гора была слишком высока, и взобраться на ее вершину было не просто. Я подумала, что, если бы моя мать увидела Камурикияма, она даже в шутку не пожелала бы, чтобы ее там оставили.
В воображении я создал свой образ горы, где оставляют старух, когда мысленно брел туда с матерью на спине. Мать же могла представлять ее совсем иной, может, как раз такой огромной и крутой, какой была Камурикияма.
Наверное, Гора брошенных старух такой и должна быть. Пожалуй, и те горы одиночества, с которыми связали свою жизнь Киёко и Сёдзи, были более похожи на крутую Камурикияма, чем на пологие холмы с деревьями в осеннем наряде, по которым я сейчас шел…
Спустившись пониже, я наткнулся на крупные камни. Время основательно стерло начертанные на них иероглифы, и трудно было понять, когда они написаны — давно или недавно. Видимо, авторы стихов воспевали красоту луны, которой они отсюда любовались.
Спускаясь по дороге, я увидел еще несколько подобных камней, разбросанных по склону холма. Я представил их себе освещенными лунным сиянием, но картина показалась мне почему-то неприятно-зловещей, далекой от утонченности.
Наконец дорога вывела нас на огромную скалу, которая называлась Старухин камень. Говорят, эту скалу назвали так в соответствии с поверьем, будто оставленная здесь чья-то старая мать превратилась в камень. Эта скала тоже показалась мне зловещей. Но отсюда открывался удивительно красивый вид на равнину за храмом Дзэнкодзи. Внизу протекала река Тикума, там и сям по одноцветной желтой равнине были разбросаны деревеньки, а кроны деревьев на склонах гор за рекой пылали красными кострами осени.
Крутые каменные ступени, высеченные в скале, покрывал ковер кроваво-красных листьев клена, а тесный дворик храма Тёракудзи, к которому вели ступени, был весь желтый от листьев гинкго. Перед храмовой кухней играли дети. Больше вокруг не было ни души, и, сколько мы ни звали кого-либо из служителей храма, никто не появился.
Мы вошли в Павильон любования луной и немного отдохнули. Картина с изображением лошади — знак поклонения божеству — от времени совершенно поблекла. Сохранились лишь обрамлявшие ее истертые доски.

— В это время года отсюда приятнее любоваться осенним нарядом деревьев, чем луной,
— сказал шофер, и мне ничего не оставалось, как с ним согласиться.
Равнину внизу затянуло серой пеленой, и не успел я подумать, что вот-вот начнется дождь, как упали первые капли. Мы поспешно покинули Павильон любования луной.
Ту ночь я снова провел в отеле в городе Токура. Я написал письмо Киёко, приглашая ее вернуться в Токио и устроиться там на работу. К середине ночи моросящий дождик перешел в настоящий ливень.

Примечания

1 Ри — расстояние, равное приблизительно 4 км.
2 «Ямато моногатари» («Повесть о Ямато») — один из древних памятников японской литературы.
3 Тикума — в переводе река «тысячи извивов».
4 Сямисэн — национальный трехструнный щипковый инструмент.

033

ЯСУШИ ИНОУЭ НОВЕЛЛАЛАРИ ВА ҲИКОЯЛАРИНИ САLAMEO ДАСТУРИ ЁРДАМИДА ЎҚИШИНГИЗ,ПРИНТЕРДАН ЧИҚАРИШИНГИЗ ВА ЮКЛАБ ОЛИШИНГИЗ МУМКИН.

(Tashriflar: umumiy 109, bugungi 1)

Izoh qoldiring