Нобелевскую премию по литературе 2014 года получил Патрик Модиано

011
Лауреатом Нобелевской премии по литературе 2014 года стал известный французский писатель Патрик Модиано. Как говорится в заявлении Нобелевского комитета, премия присуждена «за искусство памяти, благодаря которому он выявил самые непостижимые человеческие судьбы и раскрыл жизненный мир человека времен оккупации».

011

09Патрик Модиано (фр. Patrick Modiano; род. 30 июля 1945 г., Булонь-Бийанкур) — современный французский писатель и сценарист.
Родился в зажиточной семье, отцом мальчика был коммерсант из старинного еврейского рода, обосновавшегося в Тоскане, а затем жившего в Салониках и Александрии, мать — фламандская актриса. Родители познакомились осенью 1942 года в оккупированном немцами Париже, в феврале 1944 года они поженились.

Учился П.Модиано сперва в парижском лицее Генриха IV, где геометрию ему преподавал Рэмон Кено, друживший с его матерью и позднее введший юношу в литературный круг издательства Галлимар, а затем в лицее и в коллеже в Анси. Первый роман Модиано — «Площадь Звезды» — был опубликован в 1968 году и сразу принёс автору известность.

Практически все произведения писателя автобиографичны и (или) связаны с темой оккупации Франции во время Второй мировой войны. В своём интервью в октябре 1975 года П.Модиано признаётся, что он «одержим предысторией, прошлым», а «прошлое — это смутная и постыдная эпоха оккупации». «Мой сюжет — время», — добавляет он в интервью газете «Монд» (от 24 мая 1973 года).

П.Модиано женат (с 1970 г.), имеет двух дочерей. Был членом жюри Каннского МКФ (2000). Произведения Модиано не раз экранизировались, переведены на многие языки мира, их иллюстрировали крупные художники (Семпе, Жерар Гаруст и др.).

Литературные произведения

«Площадь Звезды» (1968)
«Ночной дозор» (1969)
«Бульварное кольцо» (1972)
«Лакомб Люсьен» (1974, киносценарий, по нему поставлен фильм Луи Малля)
«Печальная вилла» (1975, экранизирован Патрисом Леконтом под названием Аромат Ивонны)
«Семейная хроника» (1977)
«Улица Тёмных Лавок» (1978, рус. пер. 1998)
«Молодость» (1981, переведен на немецкий язык Петером Хандке)
«Такие славные парни» (1982)
«Утраченный мир» (1984)
«Августовские воскресенья» (1986)
«Смягчение приговора» (1988)
«Прихожая детства» (1989)
«Свадебное путешествие» (1990)
«Цветы на руинах» (1991)
«Такая молодая собака» (1993)
«Дора Брюдер» (1997) (рус. пер. Нина Хотинская, М.: Текст, 1999)
«Незнакомки» (2000, рус. пер. 2001)
«Маленькая Бижу» (2001, рус. пер. 2003)
«Несчастье в ночи» (2003)
«Родословная» (2005, автобиография)
«Кафе утраченной молодости» (2007, рус. пер. 2009)
«Горизонт» (2010) (рус. пер. Е. Кожевникова, М.: Текст, 2012)

Награды

1968 — премия Фенеона и премия Роже Нимье за роман «Площадь Звезды»
1972 — Большая премия Французской Академии за роман «Бульварное кольцо»
1978 — Гонкуровская премия за роман «Улица Тёмных Лавок»
1984 — литературная премия князя Монакского за совокупность творчества
2010 — Международная премия Чино дель Дука
2014 — Нобелевская премия по литературе

098

012

07
ПАТРИК МОДИАНО
МАЛЕНЬКОЕ ЧУДО
01

Посвящается Зина Посвящается Мари

Однажды, когда меня уже лет двенадцать никто не называл Маленьким Чудом, я оказалась на станции метро «Шатле» в час пик Я ехала в толпе по движущейся дорожке через нескончаемый коридор. На женщине впереди меня было желтое пальто. Цвет привлек мое внимание, она стояла ко мне спиной. Потом она свернула в коридор с указателем «К поездам до станции „Шато-де-Венсен“». Дальше все опять стояли, притиснутые друг к другу на лестнице, дожидаясь, когда откроются дверцы . Она оказалась рядом со мной. И тут я увидела ее лицо. Сходство с моей матерью поразило меня, и я решила, что это она.
Я сразу вспомнила фотографию, одну из немногих фотографий матери, что у меня сохранились. Лицо словно выхвачено из тьмы лучом направленного света. Мне всегда было не по себе, когда я смотрела на этот снимок. В моих снах он неизменно оказывался снимком из полицейской картотеки и кто-то показывал мне его — комиссар или служитель морга — для опознания. Но я молчала. Я ничего не знала о ней.
Она села на скамейку на платформе, в стороне от других пассажиров, теснившихся у края в ожидании поезда. На скамейке рядом с ней места не нашлось, и я встала чуть поодаль, прислонившись к торговому автомату. Пальто ее явно было когда-то элегантным и, благодаря желтому цвету, броским и нестандартным. Но цвет утратил яркость и посерел. Она словно не замечала ничего вокруг, и я даже подумала, не просидит ли она на этой скамейке до последнего поезда. Тот же профиль, что у моей матери, тот же своеобразный нос, с чуть вздернутым кончиком. Те же светлые глаза. Такой же высокий лоб. Волосы были короче. Нет, она мало изменилась. Цвет волос не такой светлый, но, в конце концов, я ведь не знала, натуральная ли моя мать блондинка. Горькая складка у рта. Я не сомневалась, что это она.
Она пропустила один поезд. Перрон опустел на несколько минут. Я села на скамейку рядом с ней. Потом все снова заполнилось плотной толпой. Можно было завязать разговор. Я не находила слов, и вокруг было слишком много народу.
Казалось, она вот-вот заснет сидя, но когда шум приближавшегося поезда был еще лишь далеким дрожанием, она поднялась. Я вошла в вагон вслед за ней. Нас разделяла компания мужчин, которые громко разговаривали между собой. Двери закрылись, и тут я вспомнила, что мне нужно было ехать в другую сторону. На следующей станции поток выходящих пассажиров вынес меня на платформу, я снова вошла в вагон и встала поближе к ней.
В резком освещении она выглядела старше, чем на перроне. Левый висок и часть щеки пересекал шрам. Сколько ей могло быть лет? Около пятидесяти? А сколько на фотографиях? Двадцать пять? Глаза те же, что в двадцать пять, светлые, и такой же взгляд: удивленный или чуть встревоженный и вдруг неожиданно жесткий. Случайно этот взгляд упал на меня, но она меня не увидела. Она вынула из кармана пудреницу, открыла, поднесла зеркальце к лицу и провела мизинцем по краешку века, как будто ей что-то попало в глаз. Поезд набирал скорость, нас качнуло, я ухватилась за металлический поручень, но она равновесия не потеряла. И продолжала как ни в чем не бывало смотреться в зеркальце. На станции «Бастилия» все кое-как втиснулись, двери с трудом закрылись. Она успела убрать пудреницу до того, как люди набились в вагон. На какой станции ей сходить? Ехать ли мне за ней до конца? Надо ли это делать? Предстояло привыкнуть к мысли, что она живет со мной в одном городе. Мне сказали, что она умерла, давно, в Марокко, и я никогда не пыталась ничего больше узнать. «Она умерла в Марокко» — фраза из детства, смысл таких фраз не вполне понимаешь. Только звучание их остается в памяти, как некоторые слова песенок, вызывавшие у меня смутный страх. «Когда-то жил да был кораблик»… «Она умерла в Марокко».
В моей метрике записан год ее рождения — 1917, а во времена фотографий она говорила, что ей двадцать пять. Она, наверно, уже тогда убавляла себе возраст и пускалась на разные махинации с документами, чтобы оставаться молодой. Она подняла воротник пальто, как будто озябла, хотя вагон был переполнен и все стояли вплотную друг к другу. Я заметила, что отделка по краям воротника совершенно вытерта. Сколько лет она уже носит это пальто? Со времен фотографий? Тогда неудивительно, что оно выцвело. Мы доедем до конечной, а там, наверно, пересядем на автобус, который повезет нас на какую-нибудь далекую окраину. Тут я с ней и заговорю. На «Лионском вокзале» много народу вышло. Ее взгляд снова упал на меня, но это был взгляд, каким люди машинально смотрят на соседей по вагону. «Помните, вы меня звали Маленькое Чудо? Вы тоже в те годы жили под чужой фамилией. И даже под чужим именем — Ольга».
Теперь мы сидели напротив друг друга у самых дверей. «Я разыскивала вас по телефонному справочнику и даже звонила нескольким людям, носившим вашу настоящую фамилию, но они никогда о вас не слыхали. Я решила, что надо съездить в Марокко. Это единственный способ проверить, действительно ли вы умерли».
После станции «Насьон» в вагоне стало совсем свободно, но она по-прежнему сидела напротив меня сжав руки, и в рукавах сероватого пальто виднелись ее запястья. Голые руки, без единого кольца, без браслетов, обветренные. На фотографиях она в браслетах и кольцах — массивных, как тогда было модно. А теперь — ничего. Она закрыла глаза. Еще три станции, и конечная, «Шато-де-Венсен». Я встану очень тихо, оставив ее спать в вагоне. И сяду на другой поезд, который идет обратно, в сторону «Пон-де-Нёйи», как и поступила бы, если б не заметила это желтое пальто в переходе.
Состав медленно затормозил на станции «Беро». Она открыла глаза, в которых снова появился жесткий блеск Посмотрела на перрон и поднялась. Я снова шла за ней по длинному коридору, но сейчас мы были одни. Я заметила, что на ней трикотажные гетры, похожие на длинные носки, — они назывались «панчос», — и это подчеркивало ее балетную походку.
Широкий проспект с большими домами на границе Венсена и Сен-Манде. Темнело. Она перешла на другую сторону и вошла в телефонную будку. Я постояла, переждав дважды или трижды красный свет, и тоже перешла. В будке она долго искала в карманах монетку или жетон. Я сделала вид, что рассматриваю витрину аптеки, где висел плакат, так пугавший меня в детстве: дьявол изрыгает из пасти огонь. Я оглянулась. Она набирала номер, медленно, будто впервые. Потом ждала, двумя руками прижав трубку к уху. Но номер не отвечал. Она повесила трубку на рычаг, вытащила из кармана пальто клочок бумаги и принялась снова крутить диск, не отрывая глаз от бумажки. И я вдруг подумала: а есть ли у нее вообще где-нибудь дом?
На сей раз ей кто-то ответил. Сквозь стекло было видно, как она шевелит губами. Она по-прежнему держала трубку обеими руками и время от времени легонько кивала, как бы стараясь сосредоточиться. Судя по движению губ, она говорила все быстрее и быстрее, но потом ее горячность понемногу улеглась. Кому, интересно, она звонила? Среди немногих оставшихся от нее вещей, хранившихся в железной коробке из-под печенья, были ежедневник и записная книжка, они относились к поре фотографий, когда меня звали Маленькое Чудо. Много лет у меня не возникало мысли заглянуть в ежедневник и книжку, но с недавних пор я по вечерам их листала. Фамилии. Номера телефонов. Я знала, что набирать их нет смысла. Да мне и не хотелось.
Она продолжала говорить по телефону. Она была так поглощена разговором, что я могла бы подойти совсем близко и она не заметила бы моего присутствия. Или сделать вид, будто я жду очереди позвонить, и попытаться разобрать сквозь стекло какие-то слова, которые помогли бы мне понять, как живет теперь эта женщина в панчос и желтом пальто. Но ничего не было слышно. Возможно, она звонила кому-то, чей номер записан в той книжке, последнему, кого не потеряла из виду и кто остался жив. Случается, что какой-нибудь человек остается при вас всю жизнь и вам не удается его оттолкнуть. Он знал вас в благополучные времена, но не отстает от вас и в бедности и все так же восхищается вами, единственный, кто вам еще доверяет, или, как говорится, слепо в вас верит. Неудачник, как и вы. Старый верный пес. Вечный козел отпущения. Я пыталась представить себе, как выглядит тот мужчина — или та женщина — на другом конце провода.
Она вышла из будки. Скользнула по мне равнодушным взглядом, таким же, как в метро. Я открыла стеклянную дверь. Не опуская жетона, набрала наугад, просто так, какой-то номер, дожидаясь, пока она немного отойдет. Я держала трубку, там даже не было гудка. Тишина. Я никак не могла решиться нажать на рычаг.
Она вошла в кафе рядом с аптекой. Я колебалась, входить или не входить, но решила, что она все равно меня не заметит. Кто мы такие? Женщина неопределенного возраста и молодая девушка, затерянные в толпе пассажиров метро. Никто не сумел бы выделить нас из этой толпы. А когда мы вышли на улицу, то оказались неотличимы от тысяч и тысяч людей, которые вечерами возвращаются домой в пригороды.
Она сидела за столиком, в глубине. Толстощекий блондин-официант принес ей кир . Надо проверить, может, она приходит сюда каждый вечер, в одно и то же время. Я дала себе слово запомнить название кафе. «Кальсия», авеню де Пари, 96. Название было написано на дверном стекле — полукругом, белыми буквами. В метро на обратном пути я твердила про себя название и адрес, чтобы записать, как только приду домой. Люди не умирают в Марокко. Они продолжают жить тайной жизнью после жизни. Пьют по вечерам кир в кафе «Кальсия». Завсегдатаи в конце концов привыкли к этой женщине в желтом пальто. Никто не задавал ей вопросов.
Я села за другой столик, недалеко от нее. И тоже заказала кир, громко, чтобы она слышала, надеясь, что это послужит знаком к сближению. Но она не прореагировала. Взгляд у нее был жесткий и задумчивый одновременно, она чуть склонила голову набок и сидела скрестив руки на столе, в той же позе, что и на картине. Что сталось с этой картиной? Она следовала за мной повсюду все детство. Висела у меня в комнате в Фоссомброн-ла-Форе. Мне сказали: «Это портрет твоей матери». Человек, которого звали Толя Сунгуров, написал ее в Париже. Подпись и слово «Париж» стояли внизу, с левой стороны. Руки у нее там сложены как сейчас, с той лишь разницей, что на одном из запястий был тяжелый браслет-цепочка с крупными звеньями. Хороший предлог, чтобы завязать разговор. «Вы похожи на одну женщину, я видела на днях ее портрет на блошином рынке, возле Порт-де-Клиньянкур. Художника звали Толя Сунгуров». Но я не находила в себе сил встать и подойти к ней. Предположим даже, что я сумею произнести без запинки: «Художника звали Толя Сунгуров, а вас — Ольга, но это не настоящее ваше имя. Настоящее то, которое записано у меня в метрике, — Сюзанна». Да, предположим, фраза произнесена, что дальше? Она сделает вид, будто не понимает, о чем речь, или слова вдруг хлынут из нее сумбурно и беспорядочно, потому что она давно ни с кем не говорила. Но она станет лгать, запутывать следы, как поступала во времена картины и фотографий, когда скрывала свой возраст и жила под чужим именем. И под чужой фамилией. И даже с чужим дворянским титулом. Она всячески давала понять, что родилась в семье ирландских аристократов. Полагаю, какой-нибудь ирландец встретился ей на жизненном пути, иначе ей бы не пришло такое в голову. Ирландец. Возможно, мой отец, которого наверняка очень трудно отыскать и которого она, скорее всего, забыла. Она, скорее всего, забыла и все остальное и очень удивится, если я про это заговорю. То было с другим человеком, не с ней. Обман с годами рассеялся. Но тогда — я знала наверняка — она в этот обман верила.
Толстощекий блондин принес ей второй кир. У стойки теперь собралось много народу. Все столики были заняты. Мы и не расслышали бы друг друга в таком шуме. Мне казалось, будто я все еще сижу в вагоне метро. Или даже в зале ожидания на вокзале и не знаю, какого поезда жду. Но для нее поезда уже не будет. Она оттягивала момент возвращения домой. Видно, жила где-то неподалеку. Интересно где. Мне не хотелось с ней говорить, она не вызывала во мне никаких особых чувств. Обстоятельства сложились так, что между нами не было, что называется, человеческой близости. Единственное, что меня занимало, — где она осела через двенадцать лет после своей смерти в Марокко.

Это оказалась маленькая улочка вблизи замка или крепости. Я плохо понимаю разницу. По сторонам тянулись низкие домики, гаражи и даже конюшни. Она, впрочем, и называлась улица Кавалерийских казарм. В середине, справа, чернела громада большого кирпичного здания. Было темно, когда мы свернули на эту улицу. Тогда я еще отставала от желтого пальто на несколько метров, но понемногу стала сокращать расстояние. Я знала: если я даже пойду с ней рядом, она меня не заметит. Я потом возвращалась на эту улицу днем. Оказалось, если обойти кирпичное здание, то позади него ничего нет, пустота. Небо было тогда чистое. А в конце улицы лежал пустырь, за которым раскинулся широкий луг. Надпись гласила: «Поле для маневров». Дальше начинался Венсенский лес. Но в темноте эта улица мало чем отличалась от улиц любого другого пригорода: Аньера, Исси-ле-Мулино, Левалуа… Она шла медленно, походкой бывшей балерины. Это, наверно, было нелегко в панчос.
Кирпичное здание своей черной массой придавило к земле все остальные постройки. Хотелось спросить, зачем и почему его здесь построили. На первом этаже — продуктовый магазин, который уже закрывался. Неоновый свет погасили, горела только лампа возле кассы. Я видела через стекло, как она взяла с полки банку консервов, потом еще одну И черный пакетик. Кофе? Цикорий? Она прижимала банки и пакетик к себе, но, подходя к кассе, сделала неловкое движение. Консервы и черный пакетик посыпались на пол. Кассир их поднял. Он ей улыбался. Их губы шевелились, и мне было любопытно, как он ее называет. Настоящей девичьей фамилией? Она вышла, по-прежнему прижимая к пальто консервы и пакет, словно новорожденного ребенка. Я чуть не предложила ей помочь, но мне вдруг показалось, что эта улица Кавалерийских казарм страшно далеко от Парижа, что она затеряна где-то в провинции, в гарнизонном городке. Скоро все закроется, и я опоздаю на метро.
Она вошла в ворота. Когда я еще только увидела издали эту мрачную черную глыбу, у меня возникло предчувствие, что она живет именно там. Она шла через двор, в глубине которого высилось несколько корпусов, точно таких же, как тот, что был виден с улицы. Она шла все медленнее, будто боялась опять уронить продукты. Со спины казалось, что она несет тяжелую ношу, которая ей не по силам, и сама в любую минуту может упасть.
Она вошла в один из корпусов в самой глубине, слева. Над каждой дверью висели таблички: «Подъезд А». «Подъезд В». «Подъезд С». «Подъезд D». На ее двери было написано «Подъезд А». Я некоторое время стояла и ждала, когда засветится какое-нибудь окно. Но я ждала напрасно. Я раздумывала, есть ли там лифт. И представляла себе, как она поднимается по лестнице, прижимая к пальто консервы. Эта картина не оставляла меня даже в метро на обратном пути.

Я проделывала тот же путь в следующие вечера. Ровно в тот же час, когда я встретила ее впервые, я ждала на скамейке в метро «Шатле». Высматривала желтое пальто. Выход к поездам для новых пассажиров открывается лишь после того, как уезжает очередной состав. Толпа выплескивается на перрон. Приходит следующий поезд, и все набиваются в вагоны. Перрон пустеет, потом снова заполняется людьми, внимание притупляется. Все сливается, и уже ничего толком не различить в этом мелькании, даже желтое пальто. Мощная волна подхватывает вас и вносит в вагон. Помню, тогда на всех станциях была одна и та же реклама. Супружеская пара с тремя белокурыми детьми сидят за столом, вечером, в горном шале. Их лица освещены лампой. За окном идет снег. Понятно, что это Рождество. А наверху написано: «ПЮПЬЕ». СЕМЕЙНЫЙ ШОКОЛАД.
В первую неделю я ездила в Венсен всего один раз. Во вторую — два раза. Потом еще два раза. В кафе около семи всегда слишком людно, чтобы меня могли заметить. На второй раз я отважилась спросить у щекастого белобрысого официанта, который подавал напитки, не придет ли сегодня дама в желтом пальто. Он сдвинул брови, явно не понимая, о ком речь. Его позвали с соседнего столика. По-моему, он вообще не расслышал, что я спросила. Но он бы все равно не успел мне ответить. Для него это тоже был час пик. Может, она вовсе и не была здесь постоянной посетительницей. И не жила в этом районе. Человек, которому она звонила из автомата, жил в кирпичном доме, и в тот вечер она приехала его навестить. Купила для него консервы. А потом снова села на метро и поехала назад, как и я, и вернулась туда, где живет, по адресу, которого я никогда не узнаю. Единственная зацепка для меня — это подъезд А Но придется стучать во все двери на каждой площадке и спрашивать у тех, кто пожелает открыть, не знают ли они женщину лет пятидесяти в желтом пальто, со шрамом на лице. Она приходила сюда вечером на прошлой неделе, купив внизу в магазине две банки консервов и пачку кофе. Что они могут сказать? Мне все это приснилось.
Но в конце концов она все-таки появилась, на пятую неделю. Выходя из метро, я увидела ее в автомате. На ней было желтое пальто. Я подумала, что она, наверно, тоже только что вышла из метро. Значит, в ее жизни есть некий распорядок и она куда-то ездит в одни и те же часы… Мне трудно было вообразить ее где-то ежедневно работающей, как все, кто в это время возвращается домой на метро. Станция «Шатле». Это слишком неопределенно, чтобы строить какие-то предположения. Десятки, сотни тысяч людей стекаются около шести вечера на станцию «Шатле». чтобы сделать пересадку и разъехаться в разные стороны. Их следы пересекаются, запутываются и теряются окончательно. В этом потоке есть устойчивые островки. Напрасно я просто сидела и ждала на перронной скамейке. Надо было подолгу бродить возле касс, газетных киосков, в длинном коридоре с движущейся дорожкой и в других переходах. Люди проводят там целые дни, но замечаешь их не сразу, а лишь через какое-то время, когда освоишься. Клошары. Бродячие музыканты. Карманники. Пропащие, которые уже никогда больше не поднимутся на поверхность. Может быть, и она тоже не покидает метро «Шатле» весь день. Она стояла в телефонной будке, а я наблюдала за ней. Как и в прошлый раз, она дозвонилась не сразу. И снова набрала номер. Она что-то говорила, но это длилось не так долго, как в первый вечер. Потом резко повесила трубку. Вышла из кабины. Не завернула в кафе. Она шла по авеню де Пари все той же балетной походкой. Мы приближались к метро «Шато-де-Венсен». Почему же она не ездила сразу до этой станции, до конечной? Из-за телефона-автомата и кафе, где любила выпить кир перед возвращением домой? А в другие вечера, когда я была здесь и не видела ее? Ну конечно же, она выходила в эти вечера на «Шато-де-Венсен». Нужно с ней заговорить, иначе она в конце концов заметит, что за ней кто-то следит. Я подыскивала фразу как можно короче. Я скажу: «Вы называли меня Маленькое Чудо. Вы не можете не помнить…» Мы были уже совсем близко от кирпичного дома, и, как в первый вечер, я не нашла в себе сил к ней подойти. Наоборот, я даже отстала, чувствуя какую-то свинцовую тяжесть в ногах. И одновременно облегчение — по мере того как она удалялась. На этот раз она не пошла в магазин покупать консервы. Она пересекла двор, а я осталась за оградой. Двор был освещен одной-единственной лампочкой над дверью подъезда А. В этом освещении пальто снова становилось желтым. Она слегка сутулилась и шла к подъезду А еле-еле, почти плелась. Мне вспомнилось название книжки, которую я читала, когда меня звали Маленькое Чудо: «Старая цирковая лошадь».
Когда она скрылась в доме, я вошла в ворота. Слева на стеклянной двери висела дощечка. Список жильцов в алфавитном порядке — фамилия и подъезд. За стеклом горел свет. Я постучала. Дверь приоткрылась, и появилось женское лицо — с черными, коротко стриженными волосами, довольно молодое. Я сказала, что ищу даму, которая живет в этом доме. Одинокую, в желтом пальто.
Вместо того чтобы захлопнуть передо мной дверь, консьержка сдвинула брови, словно пытаясь сообразить.
— Это, наверно, мадам Боре. Подъезд А… забыла, какой этаж.
Она провела пальцем по списку. Показала фамилию. Боре. Подъезд А. Этаж 5. Я пошла через двор. Когда я услышала, что у консьержки закрылась дверь, я повернула назад и выскользнула на улицу.

В тот вечер в метро всю дорогу обратно я была уверена, что помню эту фамилию. Боре. Да, похоже на фамилию человека, который, как я понимала когда-то, был братом моей матери, некий Жан Боран. Он брал меня по четвергам к себе в гараж. Совпадение? Однако фамилия матери, указанная у меня в метрике, Шовьер. А О’Дойе — фамилия вымышленная, нечто вроде сценического псевдонима. Он относится к тому времени, когда и меня звали Маленькое Чудо… У себя в комнате я снова стала рассматривать фотографии, открыла ежедневник и записную книжку, лежавшие в старой коробке из-под печенья, и в середине ежедневника наткнулась на листочек бумаги, вырванный из школьной тетрадки, — хорошо мне знакомый. Запись сделана синими чернилами, очень мелко, чужим почерком. Сверху имя: ОЛЬГА ШОВЬЕР. Под ним черта. И дальше строчки, забегающие за поля.

Несостоявшееся свидание. Несчастна в сентябре. Ссора с блондинкой. Опасная склонность к легким решениям. Что потеряешь, не найдешь. Увлечение иностранцем. Перемены в ближайшие месяцы. Берегись конца июля. Визит незнакомца. Опасности нет, но нужна осторожность. Путешествие кончится благополучно.

Она ходила к гадалке, и та предсказала ей судьбу по картам или по руке. Думаю, она была не уверена в своем будущем. Опасная склонность к легким решениям. Ей вдруг стало страшно, как на этом аттракционе, который называется «американские горы» или «русские горки». Выскочить уже нельзя, поздно. Тележка набирает скорость, и невольно думаешь, не слетишь ли. Она предчувствовала, что резко покатится вниз. Несчастна в сентябре. Наверняка после того лета, когда я внезапно оказалась одна в деревне. Поезд был переполнен. У меня на шее висела записка с адресом. Что потеряешь, не найдешь. Немного спустя мне в деревню пришла открытка. Она на самом дне коробки. Касабланка. Площадь Франции. «Крепко тебя целую». Даже подписи нет. Крупный почерк, как в ежедневнике и в записной книжке. Когда-то девочек возраста моей матери учили писать очень крупно. Увлечение иностранцем. Но кем именно? В записной книжке много иностранных фамилий. Берегись конца июля. Как раз в июле меня отправили в деревню, в Фоссомброн-ла-Форе. В моей комнате повесили картину Толи Сунгурова, и каждое утро, просыпаясь, я видела устремленный на меня взгляд матери. После той открытки я больше не получала ничего. Мне остался от нее только этот взгляд по утрам и еще по вечерам, когда я читала в постели или когда лежала больная. Через какое-то время я обнаружила, что взгляд устремлен не на меня, а в пустоту.
Опасности нет, но нужна осторожность. Путешествие кончится благополучно. Слова, которые твердишь себе в темноте, чтобы успокоиться. Она, наверно, уже знала, когда ходила к гадалке, что уедет в Марокко. Так или иначе, но гадалка все равно это узнала по картам или по линиям руки. Путешествие. Она уехала позже, чем я, потому что она провожала меня на Аустерлицкий вокзал. Помню, как мы ехали на машине вдоль Сены. Вокзал был рядом с набережной. Много лет спустя я заметила, что стоит мне оказаться поблизости от Аустерлицкого вокзала, как происходит что-то странное. Вокруг сразу делается холоднее и темнее.
Я не знала, где теперь эта картина. Осталась в моей комнате в Фоссомброн-ла-Форе? Или после стольких лет попала, как мне и представлялось, на блошиный рынок у одного из въездов в Париж? В книжке матери есть адрес художника, который написал ее, Толи Сунгурова. Первая фамилия на букву С. Чернила другого цвета, и почерк мельче, как будто она очень старалась. Вероятно, Толя Сунгуров — один из первых, с кем она познакомилась в Париже. Она приехала однажды вечером, еще девочкой, на Аустерлицкий вокзал, в этом я была почти уверена. Путешествие кончится благополучно. Видимо, гадалка ошиблась, а может, говорила не всю правду, чтобы не огорчать клиентов. Интересно, во что мать была одета в тот день, когда приехала в Париж, на Аустерлицкий вокзал? Уж точно не в желтое пальто. И еще я пожалела, что пропала книжка с картинками, которая называлась «Старая цирковая лошадь». Мне подарили ее в деревне, в Фоссомброн-ла-Форе. Нет, я путаю… По-моему, она уже была у меня в парижской квартире. Да и картина тоже висела там в одной из комнат — огромной, с тремя ступеньками, покрытыми белым плюшем. На обложке выделялась черная лошадь. Она делала круг по арене, судя по всему в последний раз, опустив голову, с изможденным видом, словно вот-вот упадет. Да, когда она шла через двор, эта черная лошадь всплыла у меня в памяти. Лошадь бежала по арене, и казалось, ей тяжела ее сбруя. Сбруя была такого же цвета, как пальто. Желтая.

Еще до того вечера, когда мне показалось, что я узнала в метро свою мать, я познакомилась с человеком, которого звали Моро или Бадмаев. Это произошло в книжном магазине «Маттеи», на бульваре Клиши. Он закрывался очень поздно. Я искала себе детектив. В полночь мы были там единственными покупателями, и он посоветовал мне одну книжку из «Черной серии». Потом мы с ним шли по бульвару и разговаривали. У него иногда появлялись странные интонации, и я подумала, что, наверно, он иностранец. Позднее он объяснил мне, что эта фамилия — Бадмаев — досталась ему от отца, которого он почти не знал. Отец был русский. А мать француженка. На листке бумаги, где он записал мне свой адрес в тот первый день, я прочла: Моро-Бадмаев.
Мы болтали обо всем и ни о чем. В тот вечер он почти не говорил о себе, сказал только, что живет рядом с Порт-д’Орлеан и очутился в наших краях случайно. Но что это счастливая случайность, ведь он познакомился со мной. Он интересовался, читаю ли я что-то еще кроме детективов. Я дошла с ним до метро «Пигаль». Он спросил, можем ли мы еще встретиться. И сказал улыбаясь:
— Тогда и попробуем разобраться.
Эта фраза меня поразила. Как будто он читал мои мысли. Да. Для меня наступил тот период жизни, когда хочется разобраться.
Все казалось мне таким запутанным с самого начала, с самых первых детских воспоминаний… Иногда они осаждали меня около пяти утра, в опасный час, когда уже не можешь больше заснуть. И я дожидалась открытия первых кафе, чтобы выйти из дома. Я отлично знала, что эти воспоминания рассеются, как дурной сон, стоит мне оказаться на улице. В любое время года. Зимним утром, когда еще темно, зябко, зажженные лампы и первые посетители, собравшиеся, как заговорщики, у стойки, создают ощущение, что наступающий день будет новым приключением. И это ощущение живет в вас всю первую половину дня. Летом, когда день обещает быть очень жарким и машин на улице еще мало, я усаживалась на террасе первого же открывшегося кафе и представляла себе, что если спуститься по улице Бланш, то окажешься на пляже. В такие утра все скверные воспоминания мигом улетучивались.
Моро-Бадмаев назначил мне свидание около Порт-д’Орлеан, в кафе под названием «Ле Корантен». Я пришла первая. Уже стемнело. Было семь часов вечера. Он сказал, что не может раньше, потому что ходит на службу. Я увидела в дверях парня лет двадцати пяти, высокого, темноволосого, в кожаной куртке. Он сразу меня заметил, подошел и сел напротив. Я опасалась, что он забыл, как я выгляжу. Он никогда не узнает, что меня звали Маленькое Чудо. Да и кто теперь это знает, кроме меня? И моей матери. На днях, наверно, надо будет ему сказать. Чтобы попробовать разобраться.
Он улыбнулся мне. Сообщил, что боялся опоздать на нашу встречу. Его сегодня задержали на работе дольше обычного. А вообще присутственные часы у него бывают в разное время. Эту неделю днем, на следующей — с десяти вечера до семи утра. Я спросила, что у него за работа. Он слушает радиопередачи на иностранных языках, переводит и пишет краткое изложение. Для какого-то учреждения, про которое я толком не поняла, состоит оно при агентстве новостей или при каком-то министерстве. Его взяли туда, потому что он знает чуть ли не двадцать языков. Я была потрясена, потому что сама знала только французский. Но он мне сказал, что это не так уж трудно. Когда два-три языка выучишь, дальше все уже идет по накатанному. Это может каждый. А я чем занимаюсь? Ну, сейчас я живу случайными заработками, но надеюсь со временем найти что-нибудь более устойчивое. Мне это очень нужно — чтобы войти в колею.
Он наклонился ко мне и спросил очень ТИХО:
— Почему? Вы выбиты из колеи?
Мне не показалось это бестактным. Мы были едва знакомы, но он вызывал у меня полное доверие.
— А что вы вообще ищете в жизни?
Он словно извинялся за столь расплывчатый и высокопарный вопрос. Его светлые глаза пристально смотрели на меня, и я увидела, что они голубые с серым отливом. Руки тоже были очень красивые.
— Что я ищу в жизни…
Я поняла, что надо собраться. И срочно что-то ответить. Такой человек, как он, знающий двадцать языков, не поймет, если я не найду что сказать.
— Я ищу… общения с людьми.
Судя по всему, я не разочаровала его. Взгляд светлых глаз уже снова обволакивал меня, заставляя опустить ресницы. И красивые руки на столе, с длинными, тонкими пальцами, которые я представляла себе бегущими по клавишам рояля… Для меня так важны были всегда глаза и руки… Он сказал:
— Вы только что произнесли одно слово, которое меня поразило… слово «устойчивое»…
Я уже этого не помнила. Но было приятно, что он придает значение каким-то моим словам. Совершенно банальным.
— Проблема действительно в том, чтобы отыскать нечто устойчивое…
В этот момент, несмотря на всю его невозмутимость и тихий голос, мне показалось, что внутренне он также неспокоен, как и я. И действительно, он спросил, бывает ли у меня противное чувство, будто меня подхватило течение и куда-то несет, а уцепиться не за что.
Да, примерно это самое я и ощущала. Дни сменялись, неотличимые друг от друга, их размеренный ход напоминал движущуюся дорожку на станции «Шатле». Меня несло по нескончаемому коридору без всякого моего участия, не нужно было даже самой идти. И вместе с тем мне предстояло увидеть там очень скоро, в один из ближайших вечеров, желтое пальто. В этой толпе незнакомцев, в которой я потихоньку растворялась, вспыхнет яркое цветовое пятно, и мне нельзя будет потерять его из виду, если я хочу узнать о себе чуть побольше.
— Поэтому и нужно найти устойчивый островок, чтобы жизнь перестала быть непрерывным потоком, уносящим нас против нашей воли. — Он улыбался, словно хотел смягчить серьезность своих слов. — И как только мы его отыщем, все сразу пойдет куда лучше. Вы не согласны?
Я поняла, что он не может вспомнить моего имени. Меня подмывало объявить ему: «Меня звали Маленькое Чудо». И выложить все, с самого начала. Но я просто сказала:
— Меня зовут Тереза.
Той ночью, на бульваре, я спросила, как его имя. Он ответил: «Имя ни к чему. Называйте меня просто Бадмаев. Или Моро, если вам больше нравится». Я удивилась, а потом подумала, что это просто желание себя обезопасить, сохранить дистанцию. Он избегал слишком тесного сближения с людьми. А может, что-то скрывал.
Бадмаев предложил зайти к нему. Он даст мне почитать одну книжку. Он жил в большом новом квартале напротив кафе «Ле Корантен», на другой стороне бульвара Журдан. Кирпичные корпуса, наподобие того, в Венсене, где через несколько дней я буду стоять и смотреть, как моя мать пересекает двор. Мы шли вдоль фасадов, совершенно одинаковых. В доме номер 11 по улице Монтичелли поднялись по лестнице на пятый этаж Дверь вела в коридор с темно-красным линолеумом. Его комната была в конце коридора. На полу матрас без ножек, стопки книг вдоль стен. Он предложил мне сесть на единственный стул у окна.
— Пока я не забыл… Надо дать вам книжку…
Он нагнулся и долго рассматривал каждую стопку, одну за другой. Наконец вытащил книгу, которая выделялась среди других красным переплетом. Он протянул мне ее. Я открыла, посмотрела титульный лист: «На окраинах жизни».
У него был извиняющийся вид. Он сказал еще:
— Если скучно, не читайте, это совсем не обязательно.
Он сел на край постели. Комнату освещала лишь голая лампочка, закрепленная на высоком штативе. Лампочка была очень маленькая и слабая. Рядом с матрасом, вместо ночного столика, огромный радиоприемник, обтянутый спереди материей. Я помню такой в Фоссомбронла-Форе. Он перехватил мой взгляд.
— Я очень люблю этот приемник, — сказал он. — Иногда пользуюсь им для работы. Когда работаю дома.
Он наклонился и повернул ручку. Зажегся зеленый огонек.
Раздался глуховатый голос, говоривший на каком-то иностранном языке.
— Хотите посмотреть, как я работаю?
Он взял большой блокнот с отрывными листами и шариковую ручку, лежавшие на приемнике, и начал записывать, слушая голос.
— Ничего сложного… я все стенографирую.
Он подошел ко мне и протянул листок С того вечера я всегда храню этот листок при себе.
После стенографических знаков, чуть пониже, было написано:

«Niet lang geleden slaagden matrozen
er in de sirenen, enkele mijlen zuidelijd
van de Azoren, te vangen».

И перевод: «Недавно матросам удалось поймать сирен в нескольких милях к югу от Азорских островов».
— Это по-голландски. Но он читал с легким фламандским акцентом жителя Антверпена.
Бадмаев повернул ручку, чтобы голоса было не слышно. Но оставил зеленый огонек Вот, такая у него работа. Ему дают список передач, которые надо прослушать, днем или ночью, и он должен назавтра сделать перевод.
— Иногда эти передачи приходят с другого конца земли… дикторы говорят на удивительных языках.
Он слушает их ночью у себя в комнате, для тренировки. Я представила себе, как он лежит в темноте, пробитой этим зеленым огоньком.
Он снова сел на край матраса. Сказал мне, что с тех пор, как поселился в этой квартире, почти не пользуется кухней. Тут есть еще одна комната, но она пустая и он никогда туда не заходит. К тому же, слушая без конца иностранные передачи, он уже и сам толком не понимает, в какой стране живет.
Окно выходило в большой двор и на соседние здания, где тоже на каждом этаже светились окна. Позднее, когда я в первый раз дошла вслед за матерью до ее дома, я была уверена, что из ее комнаты вид точно такой же, как от Моро-Бадмаева. Я посмотрела адресный справочник в надежде отыскать ее фамилию, и меня поразило, сколько же людей живет с ней в одном доме. Человек пятьдесят, и среди них около десятка одиноких женщин. Но ее девичьей фамилии я там не нашла, как не нашла и другой, вымышленной, которую она когда-то себе взяла. Это было до того, как консьержка показала мне ее фамилию в списке — Боре. А потом мне опять пришлось смотреть справочник — по названиям улиц. Я потеряла номер телефона Моро-Бадмаева. По его адресу я обнаружила не меньше фамилий, чем в доме моей матери. Да, жилые корпуса в Венсене и возле Порт-д’Орлеан мало чем отличались друг от друга. Его фамилия — Моро-Бадмаев — фигурировала в справочнике. Значит, мне все это не приснилось.
В тот вечер он сказал мне, когда я смотрела в окно, что вид здесь мрачноватый. В первое время у него было ощущение, что он в этой квартире задыхается. Слышен каждый звук — и от соседей по этажу, и сверху, и снизу. Какое-то непрерывное гудение, как в тюрьмах. Ему казалось, что отныне он навсегда заперт в камере, а вокруг сотни других таких же камер, занятых семьями или одинокими людьми, как он. Он тогда вернулся из долгого путешествия в Иран, где успел отвыкнуть от Парижа и вообще от больших городов. Он туда ездил, чтобы попробовать освоить новый язык, степной фарси.
Учителей по этому языку нет, даже в Школе восточных языков. Пришлось изучать его самому, на месте.
Это было в прошлом году. Возвращение в Париж, на Порт-д’Орлеан, далось ему нелегко, но теперь шум от соседей его больше не беспокоит. Достаточно включить радио и медленно поворачивать ручку. И он снова оказывается очень далеко. Ему даже не нужно для этого путешествовать. Достаточно, чтобы зажегся зеленый огонек.
— Хотите, научу вас степному фарси?
Он пошутил, но его фраза запала мне в душу из-за слова «степной». Я подумала, что скоро уеду из этого города, что у меня нет серьезных причин считать себя узницей чего бы то ни было. Передо мной открыты все горизонты, степи без конца и без края, за которыми лежит море. Я только хотела собрать напоследок кое-какие скудные воспоминания, отыскать следы своего детства, как путешественник, до конца таскающий в кармане просроченное удостоверение личности. Да мне и нечего почти собирать.
Было девять часов. Я сказала, что мне пора домой. В следующий раз он пригласит меня поужинать, если я не против. И мы будем изучать степной фарси. Он проводил меня до метро. Я не узнавала Порт-д’Орлеан, хотя до шестнадцати лет проезжала здесь всякий раз по пути в Париж. Тогда автобус из Фоссомброн-ла-Форе шел до кафе «Ротонда».
Он продолжал рассказывать мне про степной фарси. Этот язык, говорил он, похож на финский. Такой же приятный на слух. В нем слышится ласковый шелест ветра в высоких травах и плеск водопадов.

В первое время я чувствовала странный запах на лестнице. Он шел от красной ковровой дорожки. Видимо, она потихоньку гнила. Кое-где уже просвечивали деревянные ступеньки. Столько людей поднималось по этим ступенькам, спускалось по ним в те годы, когда дом служил гостиницей… Лестница была крутая и начиналась прямо от входа. Я знала, что моя мать какое-то время жила в этой гостинице. Адрес был записан у меня в метрике. Однажды в поисках комнаты я читала объявления насчет аренды жилья и вдруг с изумлением обнаружила этот адрес в разделе «Однокомнатные квартиры и студии».
Я пришла в назначенный час. Краснолицый человек лет пятидесяти ждал меня на тротуаре. Он показал мне комнату на втором этаже, с крохотной ванной. Потребовал плату за три месяца вперед наличными. К счастью, у меня как раз оставалась примерно эта сумма. Он повел меня в кафе на углу бульвара Клиши, чтобы заполнить и подписать бумаги. Он объяснил, что гостиница закрылась и номера превращены в студии.
— В этой гостинице жила моя мать…
Я услышала, как произношу эту фразу, очень медленно, и сама поразилась. Какая муха меня укусила? Он сказал рассеянно: «Да? Ваша мать?» По возрасту он мог ее помнить. Я спросила, не ему ли принадлежала гостиница. Нет. Они с партнерами купили ее в прошлом году и отремонтировали.
— Знаете, — сказал он, — гостиница была довольно захудалая.
Весь первый вечер я думала, что моя мать, возможно, жила как раз в этой самой комнате. Выходит, именно вечером того дня, когда я в поисках жилья увидела в газете адрес — улица Кусту, 11, — и произошел щелчок. Правда, к тому времени я уже начала заглядывать иногда в старую… коробку из-под печенья, листать ежедневник и записную книжку, рассматривать фотографии… Прежде, должна признаться, я почти никогда не открывала эту коробку, а если и открывала, у меня не возникало желания читать какие-то старые бумажки. Я с детства привыкла к ней, она сопровождала меня всюду, как картина Толи Сунгурова, всегда была под рукой. Я даже хранила там какие-то дешевые побрякушки. На вещи, которые давно при вас, внимания не обращаешь. И если они вдруг пропадают, то выясняется, что некоторых мелочей вы не замечали. Так, я уже не помнила, как выглядела рама у картины Толи Сунгурова. И если бы я потеряла коробку из-под печенья, то не помнила бы, что на крышке была полуоторванная этикетка, где еще сохранилась надпись: LEFÈVRE-UTILE. Поэтому не стоит полностью Доверять так называемым свидетелям.
Получалось, что я вернулась к исходной точке, поскольку этот адрес значился в моей метрике как адрес матери. И наверняка я тоже жила здесь в раннем детстве. Однажды вечером, когда Моро-Бадмаев провожал меня домой, я рассказала ему все это, и он заключил:
— Итак, вы вернулись в старое родовое гнездо.
Мы оба расхохотались. Портал увит жимолостью, он так давно закрыт, что за ним выросла трава и уже невозможно его открыть, чтобы проскользнуть между створками. В глубине степей, под луной — замок нашего детства. А вон там, слева, по-прежнему растет старый кедр. И вот мы входим в замок. С канделябром пересекаем голубую гостиную, идем через галерею, где висят портреты предков. Ничего не изменилось, все вещи на своих местах, под толстым слоем пыли. Мы поднимаемся по парадной лестнице. Проходим коридор, и вот наконец-то детская. Так развлекался Моро-Бадмаев, описывая мое возвращение в родовой замок, как оно происходило бы в другой жизни. Но за моим окном лежала маленькая улочка Пюже, еще уже, чем улица Кусту, с которой она составляла почти правильный треугольник. Вершиной треугольника была моя комната. И ни ставен, ни занавесок. Ночью мерцающая вывеска гаража, чуть ниже, на улице Кусту, отбрасывала на стену возле моей кровати красные и зеленые отсветы. Меня это не раздражало. Наоборот, скорее успокаивало. Кто-то не забывал меня. Может быть, красные и зеленые сигналы приходили издалека, из той поры, когда моя мать жила здесь и, как я, лежа на этой же кровати, пыталась уснуть. Они зажигались, гасли, зажигались, убаюкивали меня, и я соскальзывала в сон. Зачем я сняла эту комнату, когда могла бы найти себе что-то в другом районе ? Но там не было бы этих красно-зеленых сигналов, ритмичных, как биение сердца, и которые, как я постепенно поняла, остались для меня единственными следами прошлого.

По будням я должна была ездить в район Булонского леса к богатым людям присматривать за их дочкой. Я нашла эту работу как-то днем, обратившись от безысходности в агентство по найму, выбранное наугад по справочнику. Агентство Тейлора.
Рыжий господин с усами, в клетчатом костюме принял меня в кабинете с темными деревянными панелями. Он предложил мне сесть. Я решилась сказать ему, что впервые обращаюсь за такого рода работой.
— Вы хотите бросить учебу?
Я удивилась. И ответила, что не учусь.
— Когда вы вошли, я подумал, что вы студентка.
Он произнес это слово с таким почтением, что я заинтересовалась, какой такой чудесный смысл он вкладывает в него, и искренне пожалела, что я не студентка.
— Пожалуй, у меня найдется для вас кое-что… три часа в день… сидеть с ребенком.
Мне вдруг показалось, что в агентство Тейлора давным-давно уже никто не обращается и этот рыжий господин проводит долгие часы в одиночестве, мечтая о студентках. На стене слева висело большое панно, где были изображены, очень тщательно, мужчины в костюмах метрдотелей и шоферов и женщины в форменной одежде нянь и медсестер — так, во всяком случае, я подумала. А внизу большими черными буквами выведено: АГЕНТСТВО АНДРЕ ТЕЙЛОРА.
Он улыбнулся мне. Сказал, что панно относится ко временам его отца и я могу не волноваться, форма мне не потребуется. Люди, у которых мне предстояло работать, жили в районе Нёйи и искали кого-нибудь присматривать за дочкой во второй половине дня.
Когда я пошла туда в первый раз, был дождливый день, в ноябре. Я не спала всю ночь, думая о том, как меня примут. Человек из агентства сказал, что родители довольно молодые, и дал мне листочек с их фамилией и адресом: Валадье, бульвар Мориса Барреса, 70. Дождь, который не прекращался с утра, вызывал у меня желание бежать прочь из этого города. Как только будет немного денег, уеду куда-нибудь на юг Франции или даже еще дальше, в жаркие страны. Я цеплялась за эту мысль, чтобы не пойти ко дну окончательно. Нужно было удержаться на плаву, набраться еще немного терпения. И то, что я обратилась в агентство Тейлора, — так это сработал в последний момент инстинкт самосохранения. Иначе в один прекрасный день у меня просто не хватило бы сил встать с кровати и выйти на улицу. Я еще помнила панно, висевшее на стене в агентстве. Рыжий господин очень удивился бы, скажи я ему, что ничего не имею против формы няни и тем более медсестры. Форма помогла бы мне взять себя в руки, как корсет, заставляющий при любых обстоятельствах держаться прямо. Впрочем, у меня все равно не было выбора. До этого мне дважды удавалось устроиться продавщицей, правда временно: один раз в магазин «Труа Картье», второй — в парфюмерию на Больших бульварах. Но в агентстве Тейлора мне предложили место, вероятно, более надежное. Я не строила иллюзий относительно своих возможностей. Я не артистка, как моя мать. В Фоссомброн-ла-Форе я работала в «Зеленом трактире», на главной улице. Там останавливалось много народу, в том числе и парижане. Работа была нетрудная. В баре, в столовой, иногда у стойки, где записывают приезжих. Зимой я разжигала по вечерам огонь в маленькой гостиной рядом с баром, обшитой деревом, где можно было почитать газету или поиграть в карты. Я проработала там до шестнадцати лет.
Дождь кончился, когда я дошла до метро на площади Бланш. Я доехала до станции «Порг-Майо», поднялась наверх, и у меня перехватило дыхание: я знала эти места. Я решила, что ночью мне, наверно, снилась первая поездка к новым хозяевам и теперь я переживаю свой сон наяву — весь путь, сначала на метро, потом по улице до их дома, — оттого и возникает ощущение, что я все это уже видела. Я шла по бульвару вдоль Булонского леса, и чем дальше, тем острее становилось это ощущение, я даже испугалась. И стала думать, что, может, мне, наоборот, сейчас все снится. Ущипнула себя за руку, похлопала по лбу, пробуя себя разбудить. Иногда во сне я знала, что опасность, которая мне угрожает, не так страшна, потому что это сон и я с минуты на минуту могу проснуться. Однажды меня даже приговорили во сне к смертной казни — в Англии — и назавтра должны были повесить. Тюремщики отвели меня в камеру, но я была спокойна, я им улыбалась, прекрасно зная, что они останутся ни с чем, а я проснусь в своей комнате на улице Кусту.
Я вошла в ворота, за ними была аллея, посыпанная гравием. Наконец я позвонила у дверей дома номер 70, который выглядел как особняк. Мне открыла светловолосая женщина и сказала, что ее зовут мадам Валадье. Она слегка замялась, произнося слово «мадам», как будто оно было неуместным по отношению к ней, но следовало пользоваться им на людях. Потом, когда рыжий тип из агентства Тейлора меня спросил: «Ну, как вам понравились месье и мадам Валадье?» — я сказала: «Красивая пара». Он, кажется, удивился.
Им было обоим лет по тридцать пять. Он — высокий брюнет, довольно элегантный, с очень приятным голосом, она — пепельная блондинка. Они сидели рядышком на диване, смущенные не меньше меня. Мне показалось любопытным, что они вели себя как временные постояльцы в огромной гостиной на втором этаже, где, кроме дивана и кресла, не было никакой мебели. И ни одной картины на белых стенах.
В тот день мы совершили небольшую прогулку, девочка и я, по аллеям вдоль Ботанического сада. Она молчала, но держалась доверчиво, как будто мы не в первый раз вместе гуляем. У меня тоже было ощущение, что я давно ее знаю и уже ходила с ней по этим аллеям.
Когда мы вернулись, она захотела показать мне свою комнату на третьем этаже, огромную, выходившую окнами на деревья Ботанического сада. Резные панели и две застекленные витрины в нишах по обе стороны камина наводили на мысль, что прежде эта комната служила гостиной или кабинетом, но уж никак не детской. Кровать тоже была не детская, очень широкая, с обитыми шелком спинками. А в одной из витрин стояло несколько шахматных фигур из слоновой кости. Наверняка кровать со спинками и шахматы были здесь, когда месье и мадам Валадье сюда въехали, как и другие вещи, которые прежние жильцы забыли или не успели увезти. Девочка не сводила с меня глаз. Ей хотелось узнать мое мнение о ее комнате. В конце концов я сказала: «Здесь у тебя просторно», и она неуверенно кивнула. К нам присоединилась ее мать. Она объяснила, что они живут в этом доме всего несколько месяцев, но не сказала, где жили до этого. Девочка ходит в школу, совсем рядом, на улице Ферм, и я должна забирать ее каждый день в 4-30. Видимо, в этот момент я и сказала: «Да, мадам». И сразу на ее лице появилась ироническая усмешка. «Не называйте меня мадам. Зовите меня… Вера». Она на секунду запнулась, словно это было вымышленное имя. Пару часов назад, когда она открыла мне дверь, я приняла ее за англичанку или американку, но теперь было ясно, что у нее парижский выговор — в старых романах это называлось «язык предместий».
— Вера — красивое имя, — сказала я.
— Вы находите?
Она зажгла лампу на ночном столике и сказала мне:
— В этой комнате маловато света.
Девочка лежала на паркетном полу возле одной из витрин и, подперев голову руками, с серьезным видом листала школьную тетрадь.
— Ей неудобно, — заметила Вера, — надо найти ей письменный стол, чтобы делать уроки.
У меня опять возникло то же ощущение, что недавно в гостиной: Валадье в этом доме временно. Она, вероятно, заметила мое недоумение и добавила:
— Не знаю, останемся ли мы здесь надолго. И вообще, муж не очень любит мебель…
Она улыбнулась мне все той же ироничной улыбкой. Спросила, а где живу я. Я сказала, что нашла комнату в бывшей гостинице.
— Правда?.. Мы тоже долгое время жили в гостинице…
Она поинтересовалась, в каком районе.
— Возле площади Бланш.
— Да это же квартал моего детства! — воскликнула она, чуть сдвинув брови. — Я жила на улице Дуэ.
В этот момент она напоминала холодных белокурых американок из детективных фильмов. Казалось, ее кто-то дублирует, как в кино, настолько странно было слышать, что она говорит по-французски.
— Когда я возвращалась из лицея Жюля Ферри, я делала крюк и проходила через площадь Бланш.
Она давно не бывала в тех краях. Много лег прожила в Лондоне. Там и познакомилась со своим мужем. Девочка не обращала на нас никакого внимания. Она по-прежнему лежала на полу и что-то писала в другой тетради, не отвлекаясь, с сосредоточенным видом.
— Делает домашнее задание, — сказала Вера. — Вы увидите… в семь лет почерк у нее почти взрослый…
Стемнело, хотя еще не было пяти. Вокруг стояла тишина, такая же точно, как в этот час в Фоссомбронла-Форе, когда мне было столько же лет, сколько моей подопечной. Наверно, у меня тоже в ее возрасте был взрослый почерк. Меня ругали за то, что я не хотела писать перьевой ручкой, а писала шариковой. Я взглянула из любопытства, чем пишет девочка. Шариковой. У нее в школе, на улице Ферм, детям наверняка разрешают писать «биками» с черными, красными или зелеными колпачками. Получаются ли у нее прописные буквы? Во всяком случае, их теперь уже точно не учат вести линию вниз с нажимом, а вверх тоненько.
Они проводили меня вниз. Слева двустворчатая дверь была распахнута в большую пустую комнату, в глубине которой стоял письменный стол. Месье Валадье сидел на краешке и говорил по телефону. Ярко светила люстра. Он говорил на каком-то языке со странным звучанием, который мог бы понять только Моро-Бадмаев, возможно, на степном фарси. Из уголка губ торчала сигарета. Он помахал мне рукой.
— Передайте от меня привет «Мулен-Ружу», — шепнула она, не сводя с меня грустного взгляда, словно завидовала тому, что я возвращаюсь в тот район.
— До свидания, мадам.
У меня это вырвалось случайно, но она опять поправила:
— Нет. До свидания, Вера.
Я повторила:
— До свидания, Вера.
Действительно ли ее так звали или она придумала себе это имя тоскливым вечером во дворе лицея Жюля Ферри, потому что настоящее ей не нравилось?
Она шла к двери мягкой походкой холодных таинственных блондинок.
— Проводи немного мадемуазель, — сказала она дочери. — Ей это будет приятно.
Девочка кивнула и бросила на меня тревожный взгляд.
— Когда темно, я часто отправляю ее погулять, сделать кружок по кварталу… Ей нравится… Она сразу чувствует себя большой. Недавно даже захотела сделать еще один круг… Она тренируется, чтобы перестать бояться…
Издалека, из глубины комнаты, бархатный голос месье Валадье долетал до меня между очень долгими паузами — каждый раз я думала, что он уже кончил говорить.
— Скоро ты совсем перестанешь бояться темноты и больше не придется оставлять тебе на ночь свет.
Мадам Валадье открыла входную дверь. Когда я увидела, что девочка собирается выходить не одевшись, только в юбке и кофточке, я сказала:
— Тебе, наверно, надо надеть пальто…
Ее как будто удивило и одновременно успокоило, что я это сказала, и она повернулась к матери.
— Да-да… Пойди надень пальто.
Она взбежала по лестнице. Мадам Валадье пристально смотрела на меня своими светлыми глазами.
— Благодарю вас, — сказала она. — Я вижу, вы сумеете о ней позаботиться… Мы иногда бываем так рассеянны, мой муж и я…
Она продолжала смотреть на меня так, словно вот-вот заплачет. Однако лицо ее оставалось спокойным и в глазах не было ничего похожего на слезы.

Мы миновали прилегающие дома. Я сказала девочке:
— Наверно, тебе пора возвращаться…
Но она хотела пройтись со мной еще. Я объяснила, что должна ехать на метро.
Чем дольше мы шли по бульвару, тем явственнее я сознавала, что уже ходила когда-то этой дорогой. Деревья Булонского леса, запах прелых листьев и влажной земли мне что-то напоминали. Точно такое же чувство было у меня недавно в комнате девочки. To, что мне хотелось забыть, вернее, о чем я до сих пор старалась не вспоминать, как человек, который боится оглядываться, чтобы не закружилась голова, все это постепенно начинало всплывать, и сейчас я уже готова была взглянуть на это без страха. Мы шли по аллее вдоль Ботанического сада, и девочка взяла меня за руку, чтобы перейти улицу к площади Порт-Майо.
— Ты далеко живешь?
Она спросила так, словно надеялась, что я возьму ее с собой. Мы подходили к метро. Я чувствовала: достаточно одного моего слова, чтобы она пошла за мной, спустилась по лестнице и никогда больше не вернулась к родителям. Я хорошо ее понимала. И даже считала это в порядке вещей.
— А теперь моя очередь тебя проводить.
Ее явно огорчила перспектива возвращения домой. Но я обещала на следующей неделе покатать ее на метро. Мы шли по аллее в обратную сторону. Это было спустя недели две-три после того, как я узнала свою мать в переходе «Шатле». Я представляла себе, как она в своем желтом пальто идет через двор кирпичного дома, на другом конце Парижа. Останавливается на лестнице, на каждой площадке. Несостоявшееся свидание. Что потеряешь, не найдешь. Может быть, лет через двадцать эта девочка, как и я, найдет своих родителей вечером, в час пик, в переходах метро, где висят указатели пересадок.
В одной из застекленных дверей первого этажа, в той комнате, где месье Валадье говорил по телефону, горел свет. Я позвонила, но никто не открывал. Девочка стояла спокойно, словно для нее это была самая обычная ситуация. А еще через несколько минут сказала: «Они ушли», — и улыбнулась, пожав плечами. Я решила взять ее к себе ночевать, и она, судя по всему, угадала мои мысли. «Да… они точно ушли…» Она хотела дать мне понять, что делать тут больше нечего, но я для очистки совести подошла к стеклянной двери и заглянула внутрь. Комната была пуста. Я позвонила еще раз. Наконец кто-то стал отпирать, и, когда через приоткрывшуюся дверь на нас упал свет, лицо девочки выразило жестокое разочарование. Это оказался ее отец. Он стоял в пальто.
— Вы давно тут? — спросил он вежливо и безучастно. — Вы хотите зайти?
Он разговаривал с нами как с гостями, которые неожиданно заявились без приглашения.
Он наклонился к дочери:
— Ну как, хорошо погуляла?
Она не ответила.
— Жена уехала ужинать к друзьям, — сказал он мне, — и я как раз собирался туда же…
Девочка не спешила входить. Она последний раз подняла на меня глаза и сказала: «До завтра» — тревожным голосом, словно сомневалась, что я еще когда-нибудь приду. Месье Валадье туманно улыбнулся. Потом дверь за ними захлопнулась.
Я подождала на другой стороне бульвара, под деревьями. На третьем этаже, в комнате девочки, засветилось окно. Вскоре торопливой походкой вышел месье Валадье. Он сел в черный автомобиль. Она осталась дома одна и легла спать с зажженной лампой. Я подумала, что нам повезло: еще немного, и дверь никто бы не открыл.

В воскресенье — в конце той недели, когда я начала гулять с девочкой, или в следующее — я опять отправилась в Венсен. Я решила поехать пораньше, до того как стемнеет. Теперь уже я вышла на станции «Шато-де-Венсен». В это осеннее воскресенье светило солнце, и я, проходя мимо замка, а потом поворачивая на улицу Кавалерийских казарм, снова почувствовала себя в провинциальном городке. Вокруг, кроме меня, не было прохожих, и я слышала за стеной в начале улицы мерное постукивание копыт.
Я стала мечтать о том, что могло бы быть: после долгих-долгих лет странствий я выхожу из поезда на маленькой станции, в Родных Местах. Не помню, в какой книжке мне попалось выражение «родные места». Эти слова означают что-то действительно родное или связанное с массой воспоминаний. В конце концов, в моем детстве тоже была маленькая станция, куда я приехала из Парижа, и на шее у меня висела табличка с моим именем.
Стоило мне увидеть издали кирпичные корпуса, как мечты мгновенно рассеялись. Не было никаких родных мест, а был парижский пригород, где никто меня не ждал.
Я вошла в ворота и постучалась к консьержке.
Она высунулась, приоткрыв дверь. Похоже, она меня узнала, хотя мы говорили с ней всего один раз. Довольно молодая женщина, темноволосая, очень коротко стриженная. На ней был розовый шерстяной халат.
— Я хотела спросить кое-что насчет мадам… Боре…
Я запнулась на фамилии, боясь, что консьержка не поймет, о ком речь. Но на сей раз ей не пришлось справляться по списку жильцов, висевшему на двери.
— С пятого этажа, из подъезда А?
— Да.
Этаж я запомнила хорошо. И с тех пор мне часто представлялось, как она поднимается по ступенькам — все медленнее и медленнее. Однажды даже приснилось, что она падает в пролет, и, проснувшись, я уже не знала, было это самоубийство или несчастный случай. Или это я ее столкнула.
— Кажется, вы заходили на днях…
— Да.
Она улыбалась мне. Похоже, я вызывала у нее доверие.
— Что вам сказать… Она опять в своем репертуаре.
Консьержка произнесла это спокойно, словно от женщины из подъезда А можно ожидать чего угодно.
— Вы ее родственница?
Я побоялась ответить да. И снова навлечь на себя былое проклятие, старую проказу.
— Нет-нет!
Я все-таки успела вовремя отпрянуть от трясины. В последнюю минуту.
— Просто у меня хорошие отношения с ее семьей. И меня послали узнать, как она поживает, что новенького…
— Да что уж тут новенького… Все то же самое. — Она пожала плечами. — Теперь она со мной вообще не разговаривает. Или пользуется любым предлогом, чтоб нагрубить.
Я догадалась, что это еще мягко сказано. Передо мной после стольких лет вдруг возникло, словно всплыв из каких-то глубин, перекошенное лицо с расширенными зрачками и чуть ли не с пеной у рта. В ушах звучал хриплый голос, захлебывающийся потоками брани. Постороннему человеку трудно вообразить столь невероятную перемену в таком красивом лице. Внутри вдруг шевельнулся забытый страх.
— Вы пришли ее навестить?
— Нет.
— Передайте ее родне… Она перестала платить за квартиру.
Слова консьержки и, наверно, еще ежедневные поездки в тот квартал, где я сидела с ребенком, заставили меня вдруг ясно увидеть квартиру возле Булонского леса, которую так и не получилось забыть: огромная гостиная с тремя ступеньками, покрытыми плюшем, картина Толи Сунгурова, моя комната, такая же голая, как у девочки… Интересно, как в те времена ей удавалось платить за квартиру?
— Выселить ее будет трудно. Да и потом, она тут своя, ее все знают… У нее даже прозвище есть…
— Какое?
Мне действительно важно было это узнать. А вдруг то же самое, что двадцать лет назад?
— Фальшивая Смерть.
Она сказала это беззлобно, как будто речь шла о ласковом прозвище.
— Иногда смотришь, она вроде совсем помирает, а назавтра выходит бодрая, улыбается или, наоборот, нахамит.
Для меня в этой кличке таился другой смысл. Я ведь считала, что она умерла в Марокко, а она вдруг воскресла где-то на окраине Парижа.
— Давно она тут живет? — спросила я.
— О да! Она здесь гораздо дольше, чем я… Лет шесть точно…
Значит, она поселилась в Венсене, когда я еще жила в Фоссомбронла-Форе. Я вспомнила заброшенный пустырь неподалеку от церкви, поросший травой и густым кустарником. По четвергам мы там играли, соревнуясь, кто дальше заберется в эту чащобу, которую называли Поляна боша. Там нашли каску и полусгнившую гимнастерку, скорее всего брошенные каким-то солдатом в конце войны, но мы все время боялись наткнуться на его скелет. Я не понимала, что значит «бош». Фредерика, женщина, которая знала мою мать и приютила меня в своем доме, куда-то вышла, поэтому я спросила, что такое бош, у ее подруги, брюнетки с бульдожьей челюстью. Вероятно, она подумала, что это слово меня пугает, и хотела успокоить. Она ласково улыбнулась и сказала, что так называют немцев, но ничего страшного тут нет. «Твою маму тоже назвали Немка… В шутку…» Фредерика была недовольна, что ее подруга мне это рассказала, но сама ничего объяснять не стала. Она дружила с моей матерью. Видимо, они познакомились в те годы, когда мать была «балериной». Фамилия Фредерики была Шатийон. В доме в Фоссомброн-ла-Форе всегда толпились ее приятельницы, даже когда ее самой дома не было: Роз-Мари, Жанетта, Мадлен-Луи, еще несколько, не помню, как их звали, и эта, похожая на бульдога, которая тоже знала мою мать, когда та была «балериной», и не любила ее.
— Она одна живет? — спросила я у консьержки.
— Довольно долго к ней ходил мужчина… Он работал с лошадьми, здесь рядом… Брюнет североафриканского типа.
— Он больше не приходит?
— В последнее время нет.
Она уже начала поглядывать на меня подозрительно. Мне вдруг захотелось рассказать ей все. Моя мать приехала в Париж девочкой. Училась в балетной школе. Ее звали Немка. А меня — Маленькое Чудо. Трудно и долго объяснять, особенно стоя у ворот перед этим кирпичным домом.
— Дело в том, что она задолжала мне двести франков…
Я всегда носила деньги при себе, в черной холщовой сумочке на шнурке, обвязанном вокруг талии. Я порылась там. У меня оставались две купюры — сто и пятьдесят франков — и мелочь. Я протянула купюры ей, сказав, что потом занесу остальное.
— Спасибо большое.
Она быстро сунула деньги в карман халата.
Вся ее подозрительность мигом исчезла. Теперь я могла расспрашивать ее сколько угодно про Фальшивую Смерть.
— А насчет квартплаты… Обсудим в следующий раз, когда вы придете.
По правде говоря, приходить я больше не собиралась. Что тут еще узнавать? И зачем?
— Ей несколько раз отключали электричество. А я про себя думала: для нее же лучше. Она пользуется электроодеялом… Это опасно…
Я представила себе, как она втыкает в розетку вилку с проводом от электроодеяла. Она и раньше любила всякие новшества, которые поначалу кажутся последним словом техники, а потом либо выходят из употребления, либо становятся чем-то обыденным. Я вспомнила, что в более благополучные для нее времена, когда мы жили в большой квартире у Булонского леса, кто-то принес ей ящичек, обтянутый зеленой кожей, и он работал как радиоприемник. Потом я поняла, что это был один из первых транзисторов.
— Посоветуйте ей не пользоваться электроодеялом.
Не так-то это просто. Послушалась ли она хоть раз в жизни доброго совета? Впрочем, теперь все равно поздно.
— Вы не знаете, как зовут человека, который к ней ходил?
У нее сохранилось его письмо трехмесячной давности, которое он прислал, заплатив за квартиру. В приоткрытую дверь я видела, как она роется в большой коробке с бумагами.
— Не могу найти… Все равно он, по-моему, не придет больше…
Скорее всего, ему она и звонила в тот вечер из автомата. Через двенадцать лет у нее каким-то чудом еще остался кто-то, готовый ей помогать. Но и его она ухитрилась оттолкнуть. Еще тогда, давно, когда меня звали Маленькое Чудо, она иногда целыми днями не выходила из своей комнаты, сидела там, отрезанная от мира, никого не желая видеть, даже меня, и наступал момент, когда я уже не знала, там она или бросила меня одну в этой огромной квартире.
— Какая у нее квартира?
— Две маленькие комнатки и кухня с душем.
Сто против одного, что матрас лежит прямо на полу, рядом с розеткой. Так удобнее включать электро-одеяло.
— Наверно, вам стоит подняться… Будет ей сюрприз, что кто-то зашел ее проведать…
Окажись мы с ней лицом к лицу, она бы даже не поняла, кто я. Она забыла про Маленькое Чудо и про все надежды, которые связывала со мной, когда придумала так меня назвать. К ее великому разочарованию, я не стала артисткой.
— Могу я вас кое о чем попросить? — Она покопалась в коробке и протянула мне конверт. — Это повторный счет за квартиру. Я сама не хочу ей нести — опять наорет.
Я взяла конверт и пошла через двор. Входя в подъезд А, я почувствовала где-то возле сердца тяжесть, которая мешала вздохнуть. Лестница была с бетонными ступеньками и железными поручнями, как в школе или в больнице. На каждой площадке из большого окна падал яркий свет, почти белый. Я остановилась на втором этаже. Дверь слева, дверь справа и еще одна посередине — все одинаковые, темные, деревянные, с фамилиями жильцов. Я надеялась отдышаться, но грудь сдавливало все сильнее, и я испугалась, что сейчас задохнусь. Тогда, чтобы успокоиться, я попыталась представить себе, какая фамилия написана у нее на двери. Настоящая или та, под которой она выступала? А может, просто «НЕМКА» или «ФАЛЬШИВАЯ СМЕРТЬ»? В ту пору, когда меня звали Маленькое Чудо и я возвращалась одна в дом у Булонского леса, я подолгу сидела в лифте. Он был обнесен черной решеткой, а чтобы войти, надо было распахнуть двустворчатую стеклянную дверь. Внутри был красный кожаный диванчик, окна со всех сторон, лампа под потолком. Настоящая комнатка. Именно лифт я помню лучше всего.
На третьем этаже грудь опять сдавило. Тогда я стала вспоминать ту лестницу, с толстым красным ковром и медными перилами. На каждой площадке всего одна дверь. Двустворчатая. Белая.
У меня закружилась голова. Я отошла подальше от перил, почти прижалась к стене. Но решила идти до конца. Мне вспомнилось, как мадам Валадье — нет, Вера — говорила про свою дочь: «Она гуляет в темноте, одна… Хочет потренироваться, чтобы не бояться…» Ну вот, и я так же. Буду подниматься дальше, дойду до двери Фальшивой Смерти и начну звонить короткими звонками, пока она не откроет. А когда откроет, я возьму себя в руки и скажу безразличным тоном: «Зачем вы пользуетесь электроодеялом… Это просто идиотизм…» И буду спокойно наблюдать, как ее лицо бледнеет и искажается от ярости. Я помнила, что ей не нравилось, когда с ней разговаривают о всяких будничных вещах, но то было во времена большой квартиры, когда она хотела быть таинственной.
Я дошла до пятого этажа. И опять увидела три двери, но уже совсем облупленные, как и грязно-бежевые стены. Под потолком горела электрическая лампочка на шнуре. На левой двери висел приклеенный скотчем квадратик бумаги в клетку, на котором было написано размашистым неровным почерком черными чернилами: БОРЕ.
Мне показалось, что я не наверх по лестнице поднялась, а опустилась на дно колодца. За двенадцать лет белая двустворчатая дверь превратилась в старую и обшарпанную, а золоченая табличка, где было выгравировано ГРАФИНЯ ОЛЬГА О’ДОЙЕ, обернулась клочком тетрадного листка с заурядной фамилией БОРЕ.
Я стояла перед дверью и не звонила. Часто, когда я возвращалась одна в большую квартиру у Булонского леса и звонила в дверь, никто мне не открывал. Тогда я спускалась вниз и шла звонить в кафе, чуть дальше по улице. Хозяин смотрел на меня ласково, посетители тоже. Судя по их взглядам, они знали, кто я. Наверно, поинтересовались у соседей. Однажды кто-то сказал: «Да это же малышка из 129-го». Денег у меня не было, и мне разрешали звонить бесплатно. Я входила в кабину. Телефон висел высоко, и мне приходилось вставать на цыпочки, чтобы набрать номер: ОТЕЙ 15–28. Но никто не отвечал у графини Ольги О’Дойе. На миг у меня возникло искушение нажать кнопку звонка. Я почти не сомневалась, что она откроет. Во-первых, квартира не так велика, чтобы трель звонка затерялась вдали, прокатившись по анфиладе комнат, как там, где был телефон ОТЕЙ 15–28. А потом, ее теперь мало кто навещает, и она наверняка ловит каждый звук, сулящий спасение от одиночества. Или еще надеется, что придет тот человек, который не приходит уже давно, — брюнет североафриканского типа… Но, может быть, приступы хандры и нелюдимости, нападавшие на нее, когда она подолгу сидела взаперти в своей комнате, усилились и участились за двенадцать лет.
Я положила конверт на коврик. Потом быстро спустилась вниз по лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой тает тяжесть в груди, словно я избежала страшной опасности. Во дворе я с удивлением обнаружила, что снова нормально дышу. Какое облегчение ступать по твердой земле, по безопасному тротуару… Только что, у двери, довольно было одного жеста, шага, чтобы утонуть в трясине.

Мне хватило мелочи на метро. В вагоне я рухнула на сиденье. Полное изнеможение и подавленность сменили эйфорию, охватившую меня, когда я вышла из подъезда А. Сколько я ни убеждала себя, что эта женщина, по прозвищу Фальшивая Смерть, не имеет ко мне больше никакого отношения и даже не узнала бы меня, столкнись мы с ней нос к носу, ощущение дурноты не проходило. Я проехала станцию «Насьон», где должна была сделать пересадку, и, поскольку мне снова стало трудно дышать, вышла на улицу.
Передо мной был Лионский вокзал. Стемнело, и стрелки больших часов показывали пять. Мне захотелось сесть на поезд и проснуться завтра утром где-нибудь на юге. Выйти из кирпичного дома, не позвонив в дверь, оказалось недостаточно, чтобы спастись. Мне нужно было как можно скорей уехать из Парижа. Увы, у меня уже не было денег на билет. Я отдала консьержке последнее. Что за бредовая идея — заплатить долги Фальшивой Смерти… Но я помнила, что в большой квартире у Булонского леса она звала только меня, когда ей бывало плохо. После многодневного отсутствия она вдруг появлялась с опухшим лицом и мутными глазами. Каждый раз в одно и то же время. В пять часов вечера. И в одном и том же месте. В гостиной с тремя ступеньками, покрытыми плюшем, которые образовывали что-то вроде эстрады, где она разбросала диванные подушки. Она лежала на подушках, закрыв лицо руками. И когда слышала, что я вхожу, говорила всегда одну и ту же фразу: «Помассируй мне щиколотки». Долгое время в Фоссомброн-ла-Форе я вскакивала по ночам. Во сне хрипловатый голос говорил: «Помассируй мне щиколотки». И несколько секунд потом мне казалось, будто я все еще в большой квартире у Булонского леса. И все начинается сначала.
У меня не хватало духу снова спуститься в метро. Лучше дойти до дому пешком. Но я была поглощена своими мыслями и шла наугад. Вскоре я заметила, что кружу около вокзала, по одним и тем же улицам с большими домами. Потом, пройдя одну из них до конца, я оказалась на бульваре Дидро, откуда видна вокзальная суета и яркая вывеска кафе «Европейское».
Гостиница «Терминюс». Я подумала, что надо было снимать комнату в этом квартале. Если поселиться рядом с вокзалом, это полностью меняет жизнь. Кажется, что ты здесь проездом. Ничто не установилось навсегда. Сегодня или завтра сядешь в поезд. Такие кварталы распахнуты в будущее. Циферблат больших часов напомнил мне что-то очень давнее. Не по этим ли часам я научилась узнавать время, когда меня звали Маленькое Чудо? Я тогда уже ездила на метро. От Порт-Майо до Лионского вокзала была прямая линия. Четырнадцать остановок, которые я считала про себя, чтобы не проехать. И выходила на станции «Лионский вокзал», как сегодня. Поднявшись наверх, смотрела на часы, не опоздала ли я. Он ждал меня у выхода из метро. Или на террасе кафе «Европейское». Он был моим дядей, родным или сводным братом матери. Во всяком случае, так она утверждала. И я часто слышала, как она говорит: «Этим займется мой брат… Я пришлю к вам брата…» Когда мать выпадала из жизни, он иногда присматривал за мной. Оставался в большой квартире ночевать. Утром отводил меня в школу. Довольно скоро я стала ходить туда сама, и все реже и реже… По четвергам и воскресеньям я ездила на метро к Лионскому вокзалу, чтобы с ним встретиться. В первое время он заезжал за мной. Мать говорила, что не стоит из-за меня так утруждаться, я в состоянии доехать сама… Думаю, он не решался с ней спорить, но часто, ничего ей не сказав, ждал меня у подъезда.
Я очутилась здесь впервые за много лет. Может, он до сих пор здесь живет? Лионский вокзал оставался у нас за спиной, потом мы сворачивали налево, в одну из маленьких улочек, по которым я только что прошла. А дальше оказывались на проспекте, обсаженном деревьями. Там мы входили в гараж, всегда пустой. Поднимались по лестнице до дверей квартиры. Пересекали прихожую и попадали в комнату, посреди которой стоял обеденный стол. Они с матерью носили разные фамилии, хотя были — вроде бы — братом и сестрой. Его звали Жан Боран. В коробке из-под печенья лежала его фотография, я по ней сразу его узнала. На обороте карандашом были написаны имя и фамилия.
Мне по-прежнему мешала дышать тяжесть в груди. Я пробовала думать о другом, не получалось. Однако Жан Боран обращался со мной ласково. И воспоминание о нем не было мучительным, как о матери. Я дошла до авеню Домениль. Очень похоже на тот проспект, где был гараж. Я шла и смотрела по сторонам, выискивая хоть подобие какого-нибудь гаража. Я спросила бы, дома ли «месье Жан Боран». Я была уверена, что он, тот, каким я его помню, принял бы меня хорошо, как когда-то. Наверно, он не узнал бы меня. Но не мог же он меня совсем забыть. Действительно ли он мне дядя? Во всяком случае, только он способен ответить на мои вопросы. К несчастью, сколько я ни вглядывалась в фасады по обе стороны улицы, я не узнавала ничего. Нет гаража. Ни малейших признаков. Однажды вечером он повел меня в кино — куда-то недалеко, возле Лионского вокзала. Прежде я никогда в кино не была. Зал показался мне огромным, шел «Перекресток Стрелков», фильм, где я снималась в крохотной роли вместе с матерью. Я не узнала себя на экране, а уж когда услышала свой голос, решила, что Маленькое Чудо вовсе не я, а другая девочка.
Да, лучше б я не вспоминала ни о чем, даже о Жане Боране. Он не виноват, но он тоже часть того периода моей жизни. И нельзя было в это воскресное утро подниматься по лестнице к двери, за которой живет Немка, или Фальшивая Смерть. Я по-прежнему брела наугад, рассчитывая выйти к площади Бастилии и сесть на метро. Я пыталась успокоить себя. Скоро я буду в своей комнате в гостинице и сразу же пойду позвоню Моро-Бадмаеву. Он наверняка дома в воскресенье вечером. Предложу ему поужинать где-нибудь в кафе на площади Бланш. И все ему расскажу — про мать, про Жана Борана, про квартиру у Булонского леса и про Маленькое Чудо. Я ведь не изменилась с тех пор, как будто Маленькое Чудо пролежало все эти годы в полной сохранности под толщей льда. Тот же панический страх охватывает меня на улице и заставляет просыпаться в холодном поту в пять утра. Впрочем, бывали и долгие периоды покоя, когда мне удавалось про все забыть. Но теперь, узнав, что моя мать вовсе не умерла, я внезапно потеряла ориентиры. На синей табличке я прочла: «Проспект Ледрю-Роллен». Он пересекал какую-то улицу, в конце которой я снова увидела громаду Лионского вокзала и светящийся циферблат часов. Я опять сделала круг и вернулась к исходной точке. Вокзал притягивал меня как магнит, я увидела в этом знак судьбы. Я должна сесть в поезд, прямо сейчас, и СЖЕЧЬ ЗА СОБОЙ МОСТЫ. Эти слова вдруг ворвались в мое сознание, и я уже не могла их прогнать. К тому же они придавали мне чуть-чуть бодрости. Да, пора СЖЕЧЬ ЗА СОБОЙ МОСТЫ. Но вместо того чтобы повернуть к вокзалу, я все шла и шла по проспекту Ледрю-Роллен. Прежде чем сжечь мосты, надо дойти до конца, хотя я сама не вполне понимала, что значит «до конца». На тротуарах не было ни одного прохожего, что нормально в воскресный вечер, но чем дальше я шла, тем улица становилась темнее, как будто я надела солнечные очки. Я даже подумала, не слепну ли я. Впереди, на левой стороне, светилась вывеска аптеки. Я не сводила с нее глаз, боясь очутиться в полной тьме. Пока горел впереди этот зеленый огонек, я еще надеялась найти дорогу. Хоть бы он не погас раньше, чем я до него дойду. Дежурная аптека на проспекте Ледрю-Роллен. Было так темно, что я потеряла представление о времени и мне казалось, что уже глубокая ночь. За стеклом сидела у прилавка темноволосая женщина. В белом халате, со строгим пучком, так не вязавшимся с ее нежным лицом. Она разбирала стопку бумаг и что-то записывала шариковой ручкой с зеленым колпачком. Рано или поздно она заметит, что я на нее смотрю, но я не могла оторваться. Ее лицо было так не похоже на Фальшивую Смерть, какой она предстала передо мной в метро или виделась перед закрытой дверью на пятом этаже… Такое лицо не могло исказиться от злобы, рот не мог искривиться, извергая потоки брани… Она выглядела настолько спокойной, настолько милой в этом умиротворяющем свете, теплом, как тот, что был в моей жизни в Фоссомброн-ла-Форе… Да был ли? Я толкнула стеклянную дверь. Легкий, хрустальный звон колокольчика. Она подняла голову. Я направилась к ней, но не знала, что сказать.
— Вам плохо?
Но я не могла произнести ни звука. И еще эта гнетущая удушливая тяжесть в груди. Она подошла ко мне.
— Вы такая бледная…
Она взяла меня за руку. Наверно, я напугала ее. Однако она крепко держала мою руку.
— Пойдемте-ка, садитесь сюда…
Она повела меня за прилавок, в комнату, где стояло старое кожаное кресло. Я села в кресло, и она положила мне руку на лоб.
— Температуры нет… Но руки у вас ледяные… Что-то не так?
Много лет я ничего никому не говорила. Все держала в себе.
— Слишком сложно объяснить, — ответила я.
— Почему? Все можно объяснить…
Я разрыдалась. Такого со мной не случалось ни разу после смерти моей собаки. Тому уже лет двенадцать.
— Вы пережили недавно какой-то шок? — спросила она тихо.
— Я встретила человека, которого считала умершим.
— Это очень близкий вам человек?
— Это даже не так важно, — заявила я, силясь улыбнуться. — Я просто устала…
Она вышла. Я слышала, как она выдвинула и задвинула ящичек в аптечном зале. Я по-прежнему сидела в кресле, и мне не хотелось шевелиться.
Аптекарша вернулась. Она успела снять белый халат и осталась в юбке и темно-сером пуловере. Она протянула мне стакан воды, на дне которого пузырилась красная таблетка. И присела рядом на подлокотник кресла.
— Подождите, пока растворится.
Я не в силах была оторвать взгляд от красной пенящейся воды. Она искрилась.
— Что это? — спросила я.
— То, что вам сейчас нужно. — Она снова взяла меня за руку. — У вас всегда такие холодные руки?
То, как она сказала «холодные», с ударением на этом слове, напомнило мне вдруг название книги, откуда Фредерика в Фоссомброне читала мне по нескольку страниц каждый вечер, когда я уже лежала в постели: «Дети холодов».
Я залпом выпила весь стакан. Вкус был горький. Но в детстве мне приходилось пробовать и куда более горькое питье.
Она принесла табуретку и подставила мне под ноги, чтобы я могла их вытянуть.
— Отдохните. По-моему, вы не умеете расслабляться.
Она помогла мне снять плащ. Потом расстегнула молнию на сапогах и осторожно стянула их. Снова присела на подлокотник и стала щупать пульс. Прикосновение ее руки, сжимавшей мое запястье, наполнило меня ощущением покоя и безопасности. Я чувствовала, что засыпаю, и от этой мысли мне было хорошо, как в тот вечер, когда монашки усыпили меня эфиром.
Это случилось незадолго до начала нашей жизни в большой квартире у Булонского леса. Я училась в пансионе и, не знаю почему, ждала в тот день на тротуаре. Никто за мной не пришел. Я решила перебежать улицу, и меня сбил пикап. Оказалось, что повреждена щиколотка. Они уложили меня в кузов, под брезент, и отвезли в какое-то здание неподалеку. Я открыла глаза на кровати. Вокруг толпились монашки, одна из них склонилась надо мной. На ней был белый чепец, и она дала мне понюхать эфира…
— Вы живете где-то поблизости?
Я ответила, что живу около площади Клиши и собиралась ехать домой на метро, когда мне вдруг стало плохо. Еще чуть-чуть, и я бы рассказала ей про поездку в Венсен к Фальшивой Смерти, но, чтобы все объяснить, пришлось бы забираться далеко в прошлое, может быть даже начать с того дня, когда я ждала у дверей пансиона — интересно, где же он находился? Скоро все разойдутся по домам, тротуар опустел, пансион заперт. Я все жду, но никто за мной не приходит. Благодаря эфиру боль из ноги ушла, и я сама не заметила, как уснула. Спустя год или два в одной из ванных комнат большой квартиры я обнаружила флакон эфира. Меня завораживал его темно-синий цвет, цвет ночного неба. Каждый раз, когда мать, во время своих приступов, не желала никого видеть и просила меня принести ей еду в комнату или помассировать щиколотки, я нюхала флакон, чтобы набраться храбрости. Это действительно быстро не объяснишь. Я предпочитала просто молча сидеть вытянув ноги.
— Вам лучше?
Я никогда не встречала ни у одного человека столько доброты и твердости. Надо бы рассказать ей все. Умерла или не умерла моя мать в Марокко? Сомнение закрадывалось постепенно, по мере того как я изучала содержимое коробки из-под печенья. Мое теперешнее состояние спровоцировали фотографии. Особенно та, где я снята, по желанию матери, в студии возле Елисейских Полей. Она попросила фотографа, которому только что позировала. Я очень четко помню тот день. Я сидела в студии с самого начала. И теперь узнала на фотографии какие-то вещи и детали, которые врезались в мою память, впечатались в нее, можно сказать, как КЛЕЙМО.
Широкое тюлевое платье матери, присобранное на талии, очень тугой бархатный лиф и газовая накидка, придающая ей в этом белом освещении вид мнимой феи. И я, в своем платьице, мнимый чудо-ребенок, несчастная цирковая собачка. Пудель. По прошествии стольких лет, разглядывая снимки, я поняла, что, стремясь вытолкнуть меня на арену, она мечтала создать себе иллюзию, будто сама начинает все с нуля. Да, у нее не получилось, но зато теперь я должна стать ЗВЕЗДОЙ. Умерла или не умерла? Опасность еще не миновала. Но теперь я не одна, мне повезло, и рядом со мной есть человек, которому я все объясню. Не нужно даже ничего говорить. Я просто покажу фотографии.
Я поднялась с кресла. Пора было что-то сказать, но я не знала, с чего начать.
— Вы уверены, что держитесь на ногах?
Все тот же внимательный взгляд, спокойный голос. Мы вышли из задней комнаты в аптечный зал.
— Вам нужно пойти к врачу. У вас, видимо, анемия.
Она смотрела мне прямо в глаза, с улыбкой.
— Врач вам пропишет уколы витамина B12… Но я пока вам его не даю… Вы зайдете ко мне еще…
Я продолжала стоять перед ней. Пыталась оттянуть момент, когда выйду из аптеки и опять окажусь одна.
— Вы как поедете?
— На метро.
В этот час в метро должно быть много народу. Люди возвращаются домой из кино или с прогулки по Большим бульварам. Я чувствовала, что не в состоянии выдержать дорогу на метро до гостиницы. Я боялась потеряться окончательно. И еще меня пугала пересадка на «Шатле»: ни за что на свете я не хотела бы наткнуться снова на желтое пальто. Тогда все пойдет по кругу и будет повторяться — в тех же местах, в те же часы — до конца. Меня затянуло в механизм старой машины.
— Я провожу вас.
Аптекарша спасла мне жизнь, в последний момент.
Она погасила в зале свет и заперла дверь. Вывеска горела по-прежнему. Мы шли рядом, я настолько к этому не привыкла, что мне даже не верилось и я боялась с минуты на минуту проснуться у себя в комнате. Она сунула руки в карманы мехового пальто. Мне хотелось взять ее под руку. Она была выше меня.
— О чем вы думаете? — спросила она. И сама взяла меня под руку.
Мы миновали перекресток, где я недавно очутилась, и шли теперь по той улице, в конце которой я увидела Лионский вокзал и часы.
— Я думаю, что вы очень добры и теряете из-за меня массу времени.
Она повернулась ко мне. Меховой воротник коснулся ее щеки.
— Ничего подобного, я вовсе не теряю время.
Она замялась на секунду, потом сказала:
— У вас есть родители?
Я ответила, что есть мать, которая живет в пригороде.
— А отец?
Отец? Он тоже, наверно, обретается в каком-нибудь пригороде, или в Париже, или где-то очень далеко в большом мире. Или давно умер.
— Отец неизвестен.
Я сказала это непринужденно, чтобы она не смутилась. А потом, я не привыкла откровенничать.
Она молчала. Я расстроила ее своими невеселыми и малоинтересными ответами. И теперь искала, чем бы их скрасить.
— К счастью, меня воспитывал дядя, который меня любил.
И это почти не было враньем. В течение года или двух Жан Боран забирал меня к себе каждый четверг. Один раз он повел меня, неподалеку от его дома, на Тронную ярмарку. Дядя? А может, он на самом деле мой отец? Мать заметала следы и так ловко приукрашивала факты во времена квартиры у Булонского леса… Однажды она мне сказала, что «не любит ничего вульгарного», и я не поняла, что она имела в виду. В ту пору, когда мы жили в большой квартире, ее звали уже не Сюзанна Шовьер. Она именовалась графиня Ольга О’Дойе.
— Не хочу утомлять вас своими семейными сложностями.
Она по-прежнему держала меня под руку. Мы уже были у Лионского вокзала, возле метро. Все, конец. Сейчас она оставит меня у лестниц и уйдет.
— Я отвезу вас на такси.
Она потянула меня к вокзалу. Я так удивилась и обрадовалась, что не знала, как благодарить. Вдоль тротуара выстроилась вереница такси. Шофер ждал, чтобы я сказала, куда ехать. В конце концов я выдавила из себя:
— Площадь Бланш.
Она спросила, давно ли я живу в том районе. Нет, всего несколько месяцев. Комната на маленькой улочке. Бывшая гостиница. Недорого. К тому же я нашла работу… Такси ехало по набережным и пустым воскресным улицам.
— Но у вас же, наверно, есть друзья?
В «Труа-Картье» одна из продавщиц, Мюриель, с которой мы вместе работали, познакомила меня со своими приятелями, она проводила с ними все субботние вечера. Некоторое время я была в их компании. Они ходили в рестораны и на дискотеки. Продавщицы, парни, недавно начавшие работать — кто на бирже, кто в ювелирной лавке, кто у автомобильных дилеров. Заведующие отделами в магазинах. Один из них показался мне интереснее остальных, и я встречалась с ним отдельно. Он приглашал меня в ресторан и в «Студио-28», кинотеатр на Монмартре, где крутили старые американские фильмы. Однажды вечером после кино он повел меня в гостиницу возле «Шатле», и я не противилась. Обо всех этих молодых людях и проведенных с ними вечерах у меня осталось весьма смутное воспоминание. Они мало для меня значили. Я даже забыла имя того парня. Помнила только фамилию: Вурлицер.
— Друзей почти не осталось.
— Нельзя сидеть все время одной… Иначе вам трудно будет сладить с мрачными мыслями.
Она повернулась ко мне и смотрела с улыбкой, в которой мелькнуло что-то лукавое. Я не решалась спросить, сколько ей лет. Вероятно, лет на десять-пятнадцать больше, чем мне, примерно столько же, сколько было моей матери в период большой квартиры и этих двух фотографий, ее и моей. Что за странная идея все-таки — отправиться умирать в Марокко! «Она была незлая, — сказала мне Фредерика как-то вечером, когда мы говорили с ней о матери. — Просто ей не повезло…» Она приехала в Париж совсем девочкой учиться классическому танцу в балетной школе при Опере. Больше ничто на свете ее не интересовало. Потом у нее произошел несчастный случай со щиколотками, и балет пришлось бросить. В двадцать лет она работала танцовщицей, но в каких-то малоизвестных ревю: у Феррари, в «Прелюдиях», в «Мулен-Блё» — все эти названия я часто слышала, когда они говорили между собой, от брюнетки, которая не любила мою мать и тоже работала в этих местах. «Понимаешь, — сказала мне Фредерика, — из-за истории со щиколотками она оказалась все равно что скаковая лошадь, у которой повреждены ноги и ее отправляют на бойню».
Аптекарша наклонилась ко мне:
— Постарайтесь прогнать хандру. Закройте глаза и вспомните о чем-нибудь приятном.
Мы выехали на улицу Риволи, не там, где Лувр, а в другом конце, и остановились на красный свет, хотя вокруг не было ни машин, ни пешеходов. Справа горела неоновая вывеска джаз-клуба, затерянная среди глухих черных фасадов. Некоторые буквы потухли, и название невозможно было прочесть. Я ходила туда однажды в воскресенье вместе с остальными. Мы сидели внизу, в погребке, где играл старый оркестр. Если бы не мы, им, скорее всего, не для кого было бы играть в тот вечер. Около полуночи, когда мы поднялись из погребка вместе с парнем по фамилии Вурлицер, я ощутила вдруг очень остро свое одиночество. Пустынная улица Риволи, январский холод… Он предложил пойти в гостиницу. Я уже знала эту гостиницу с крутой лестницей и сладковатым запахом гнили. Мне пришло в голову, что в подобных гостиницах оказывалась, вероятно, и моя мать такими же воскресными вечерами, когда ей было столько же лет, сколько мне, и ее звали Сюзанна Шовьер. Я не хотела, чтобы все повторилось. И бросилась бежать. Я бежала под аркадами.

Я попросила шофера остановиться на бульваре Клиши, возле моей улицы. Пора было прощаться. Я повернулась к аптекарше:
— Спасибо, что вы меня довезли.
Я искала предлог, чтобы ее задержать. В конце концов, время не такое уж позднее. Можно поужинать вместе в кафе на площади Бланш. Но она сама сказала:
— Мне хочется посмотреть, как вы живете.
Мы вылезли из такси, и, сворачивая на улицу Кусту, я вдруг ощутила странную легкость. Впервые я шла по этой улице с кем-то. Вечерами, когда я возвращалась одна и подходила к улице Кусту, мне начинало казаться, будто я из настоящего попадаю куда-то, где время остановилось. И меня охватывал страх, что я не смогу больше пересечь эту границу и снова очутиться на площади Бланш, где жизнь продолжается. Я говорила себе, что навсегда останусь пленницей этой крохотной улицы и этой комнаты, как Спящая красавица. Но сегодня я шла не одна, и все вокруг было просто безобидной декорацией из папье-маше. Мы шли по правой стороне. Теперь уже я сама взяла ее под руку. Она, похоже, нисколько не удивлялась, что ее сюда занесло. Мы миновали длинное здание в начале улицы, потом кабаре с коридором, уходившим в полумрак. Она подняла голову и посмотрела на черную вывеску над дверью: «Небытие».
— Вы были там?
Я ответила, что нет.
— Вряд ли там очень весело.
Вечерами, по пути домой, я всегда боялась, вдруг меня затянет в этот коридор, засосет, как будто законы земного притяжения там уже не действуют. И я из суеверия старалась ходить по другой стороне улицы. На прошлой неделе мне приснилось, что я вошла в «Небытие». Темнота. Загорается прожектор, и его абсолютно белый, холодный свет озаряет маленькую сцену и зал, где я сижу за круглым столиком. За другими столиками я вижу неподвижных мужчин и женщин и понимаю, что это мертвецы. Я проснулась в ужасе. Кажется, от собственного крика.
Мы дошли до дома одиннадцать.
— Вы увидите… Тут не очень уютно. Боюсь, у меня беспорядок…
— Какие пустяки…
Кто-то взял меня наконец под защиту. Мне больше не надо ничего бояться или стыдиться. Я шла впереди нее по лестнице, потом по коридору, она ничего не говорила. Просто следовала за мной, совершенно невозмутимо, как будто не в первый раз.
Я открыла дверь и зажгла свет. Слава богу, кровать застелена, а одежда убрана в шкаф. Только мое пальто висело на ручке окна.
Она сразу направилась к окну. И сказала все так же спокойно:
— Тут у вас не слишком шумно?
— Нет-нет.
Внизу лежал перекресток с коротенькой улицей Пюже, по которой я часто ходила напрямик к площади Бланш. Там был бар, «Кантер», с желтым деревянным фасадом. Однажды вечером, очень поздно, я зашла туда купить сигарет. У стойки сидели двое черноволосых парней и женщина. В глубине за столиком несколько человек играли в карты в тяжелом молчании. Мне сказали, что я должна что-нибудь заказать, иначе мне не продадут сигареты, и один из парней заказал для меня стакан виски, который я выпила залпом, чтобы побыстрей с этим покончить. Он спросил, живу ли я с родителями. Какая-то непонятная там была обстановка.
Она прижалась лбом к стеклу. Я сказала, что вид отсюда не ахти. Ее удивило отсутствие ставен и занавесок. Это не мешает мне спать? Нет. Я прекрасно обхожусь без занавесок. Единственное, чего действительно недостает, так это кресла или хотя бы стула. Но до сих пор сюда ко мне ни разу не приходили гости.
Она села на край кровати. Спросила, не лучше ли мне. Да, конечно, намного лучше, чем когда я увидела издали вывеску аптеки. Если бы не этот маяк, не знаю, что бы со мною сталось.
Я хотела предложить ей поужинать вместе в кафе на площади Бланш. Но чтобы пригласить ее, мне не хватало денег. Сейчас она уйдет, и я останусь тут одна. Это было еще страшнее, чем когда я думала, что она высадит меня из такси и уедет.
— А как у вас с работой? Все в порядке?
Может быть, я обольщалась, но, по-моему, она и в самом деле беспокоилась за меня.
— Я работаю с одним моим другом, — ответила я. — Мы переводим передачи иностранных радиостанций.
Как бы отнесся Моро-Бадмаев к такому вранью? Но мне не хотелось сейчас рассказывать про агентство Тейлора, Веру Валадье, ее мужа и дочку. Все это вызывало у меня безотчетный страх.
— Вы знаете много языков?
Я прочла в ее глазах уважение. Как мне хотелось, чтобы моя выдумка оказалась правдой!
— Не столько я, сколько мой друг… Я пока просто студентка, учусь в Школе восточных языков…
Студентка. Это слово всегда меня волновало и звучало как нечто недосягаемое. Полагаю, у Немки не было даже аттестата об окончании средней школы. Она писала с ошибками, которых никто не замечал из-за ее размашистого почерка. Я тоже бросила школу в четырнадцать лет.
— Так вы студентка?
Похоже, она успокоилась на мой счет. Я хотела успокоить ее окончательно. И сказала:
— Это дядя посоветовал мне поступить в Школу восточных языков. Он сам профессор.
Мне представилась квартира в университетском районе, плохо мне знакомом и расположенном, по моим соображениям, вокруг Пантеона. И мой дядя за письменным столом, под лампой, склонившийся над древней книгой.
— Профессор чего?
Она улыбалась. Верила ли она тому, что я наплела?
— Философии.
Я подумала об этом человеке, с которым проводила четверги во времена квартиры у Булонского леса, о моем дяде — как мать его называла — по имени Жан Боран. Мы с ним развлекались, слушая эхо в большом пустом гараже. Он был молодой, с парижским выговором. Водил меня на «Перекресток Стрелков». И на Тронную ярмарку, недалеко от гаража. Всегда носил галстук с булавкой и цепочку на правом запястье — говорил, что это подарок моей матери. Он ее называл «Сюзанна». Он не одобрил бы меня, когда я сказала, будто он профессор философии. Зачем врать? Тем более этой женщине, которая так явно ко мне расположена.
— Ну, не буду мешать вам спать…
— А вы не могли бы остаться у меня ночевать?
Как будто кто-то произнес это за меня. Я сама поразилась. И мне стало стыдно. Но она и бровью не повела.
— Вы боитесь остаться одна?
Она села на кровать рядом со мной. Посмотрела мне прямо в глаза, и этот взгляд, в отличие от взгляда моей матери на картине Толи Сунгурова, был ласковый.
— Хорошо, я останусь, если вам так спокойнее…
И привычным усталым жестом сбросила туфли. Как будто каждый день в это время сбрасывала туфли в этой самой комнате. Она легла на кровать, не снимая пальто. Я продолжала сидеть неподвижно.
— Ложитесь… Вам нужно поспать…
Я легла рядом с ней. Я не знала, что ей сказать, вернее, боялась, что малейшее мое слово может прозвучать фальшиво, и тогда она передумает, встанет и уйдет. Она тоже молчала. Я услышала музыку где-то очень близко, прямо под окнами. Кто-то играл на ксилофоне, извлекая из него чистые, печальные звуки.
— Как вы думаете, это из «Небытия»? — спросила она. И рассмеялась.
Все, что приводило меня в ужас, мучило, внушало мысль, будто надо мной с детства тяготеет проклятие, вдруг показалось нестрашным. Музыкант с тонкими напомаженными усиками стучал молоточками по ксилофону. И мне представилась сцена «Небытия» в абсолютно белом свете прожектора. Человек в форме форейтора щелкает кнутом и объявляет глуховатым ГОЛОСОМ:
— А теперь, дамы и господа, Фальшивая Смерть!
Свет почти гаснет. И вдруг во вновь вспыхнувшем луче прожектора появляется женщина в желтом пальто, такая, какой я увидела ее в метро. Она медленно идет к краю сцены. Ксилофонист с напомаженными усиками бешено стучит молоточками. Она поднимает вверх руку, приветствуя публику. Но никакой публики нет. Есть лишь несколько мертвецов за столиками, набальзамированных и недвижных.
— Да, — сказала я. — Скорее всего, из «Небытия».
Она спросила, можно ли потушить лампу, стоявшую с ее стороны на тумбочке.
Неоновая вывеска гаража отбрасывала на стену над нами привычные отсветы. Я закашлялась. Она придвинулась ко мне. Я положила голову ей на плечо. От прикосновения к мягкому, нежному меху тревога и черные мысли отхлынули. Маленькое Чудо, Фальшивая Смерть, Немка, желтое пальто… Вся эта жалкая бутафория относилась к чьей-то чужой жизни. Я отшвырнула ее прочь, как слишком тяжелые доспехи, которые долго и не по своей воле носила и в которых задыхалась. Она коснулась губами моего лба.
— Мне не нравится ваш кашель, — сказала она тихо. — Вы, наверно, простыли в этой комнате.
Так оно и было. Надвигалась зима, а еще не включили центральное отопление.

Она ушла рано утром. В тот день я должна была ехать в Нёйи сидеть с девочкой. Около трех часов я позвонила у дверей дома Валадье. Мне открыла Вера. Она явно удивилась, увидев меня. У нее был такой вид, словно я ее разбудила и она одевалась наспех.
— Я не знала, что вы приходите по четвергам тоже.
А когда я спросила, дома ли малышка, она ответила, что нет. Еще не вернулась из школы. Хотя был четверг и школа не работала. Она объяснила, что пансионерки по четвергам играют днем в школьном дворе и она с ними. Я обратила внимание, что Вера Валадье никогда не называла дочь по имени, как и ее муж. Говорили про нее «она». А когда хотели к ней обратиться, просто спрашивали: «Ты где? Чем ты занята?» Не произнося имени. После стольких лет и я уже не могла бы сказать, как ее звали. Я забыла и теперь сама не уверена, знала ли это когда-нибудь.
Она провела меня в комнату на первом этаже, где месье Валадье обычно говорил по телефону, сидя на краешке стола. Почему она оставила дочку в школе с пансионерками в свободный день? Я не удержалась и задала этот вопрос.
— Но ей нравится играть там по четвергам…
В свое время моя мать тоже говорила нечто подобное, причём как правило в тех случаях, когда я бывала в таком отчаянии, что хотелось понюхать эфира.
— Вы можете сходить за ней сейчас… А если нет, то она прекрасно дойдет сама… Извините, ничего, если я покину вас на минутку?
Ее лицо и голос выдавали смятение. Она быстро вышла, оставив меня в комнате без единого стула. У меня возникло искушение сесть, как месье Валадье, на его стол. Массивный письменный стол светлого дерева, с кожаным покрытием и выдвижными ящиками, по два с каждой стороны. Сверху ни одного листочка бумаги, ни одного карандаша. Только телефон. Вероятно, месье Валадье убирал все свои бумаги в ящики. Я не смогла победить любопытство и стала выдвигать ящик за ящиком. Они были пусты, все, кроме последнего, где валялось несколько визитных карточек на имя Мишеля Валадье, но адрес там стоял совсем другой.
С лестницы донесся шум ссоры. Я узнала голос мадам Валадье и была поражена, что она говорит такие грубости, хотя тон ее временами звучал жалобно. Ей отвечал мужчина. Они прошли мимо в дверном проеме. Интонации мадам Валадье смягчились. Теперь они разговаривали в вестибюле, очень тихо. Потом хлопнула входная дверь, и из окна я увидела удаляющегося молодого человека, темноволосого, невысокого, в замшевой куртке и шейном платке. Она вернулась в кабинет.
— Извините, что оставила вас одну…
Она подошла ближе, и я поняла по ее взгляду, что она хочет о чем-то меня попросить.
— Вы не могли бы помочь мне прибрать?
Она повела меня к лестнице, и я поднялась следом за ней на второй этаж. Мы вошли в огромную комнату, в глубине которой стояла очень широкая низкая кровать. И никакой другой мебели. Кровать была не застелена, на ночном столике поднос с двумя фужерами и откупоренной бутылкой шампанского. Пробка лежала посреди комнаты на сером паласе. Сбившееся одеяло свисало на пол в ногах кровати. Простыни были скомканы, подушки раскиданы, среди них валялись чулки, комбинация и мужской шелковый халат темно-синего цвета. На полу пепельница, полная окурков.
Мадам Валадье распахнула оба окна. В комнате стоял тяжелый неприятный запах — смесь курева и духов, запах людей, которые много времени провели в закрытом помещении, лежа в постели.
Она схватила синий халат, сказав:
— Это надо убрать в шкаф к мужу.
Потом вернулась и спросила, не помогу ли я ей застелить постель. Она так порывисто и торопливо расправляла простыни и одеяло, словно боялась быть застигнутой врасплох, я едва поспевала за ней.
Она засунула чулки и комбинацию под подушку. Наконец мы натянули покрывало, и взгляд ее упал на поднос.
— Забыла…
Она взяла бутылку с фужерами и открыла стенной шкаф, где стояла обувь. Я никогда не видела столько обуви сразу: лодочки всех цветов, мягкие туфли без каблука, сапоги… Она задвинула бутылку и фужеры в верхнее отделение и закрыла шкаф. Как человек, к которому вот-вот нагрянет полиция и он спешно прячет улики. Остались пепельница и пробка от шампанского. Я подняла их с пола. Она взяла у меня и то и другое и направилась в ванную, оставив дверь открытой. Послышался шум спускаемой воды.
Она странно смотрела на меня. Явно хотела что-то сказать, но не успела. В открытые окна мы услышали шум мотора. Она высунулась. Я стояла прямо у нее за спиной. Внизу месье Валадье вылезал из такси. В руках у него был саквояж и черный кожаный портфель.
Когда мы спустились его встретить, он уже говорил по телефону, сидя на письменном столе, и помахал нам рукой. Потом повесил трубку. Мадам Валадье спросила, как он съездил.
— Не то чтоб очень хорошо, Вера.
Она задумчиво кивнула.
— Но все-таки ты успокоился?
— В целом да, но кое-что меня смущает.
Он повернулся ко мне и улыбнулся.
— У нее нет занятий сегодня?
Он говорил о дочери, но, по моему ощущению, его это совершенно не интересовало, он спрашивал из вежливости по отношению ко мне.
— Я оставила ее в школе с пансионерками, — сказала мадам Валадье.
Месье Валадье снял темно-синее пальто и бросил на саквояж, стоявший на полу у письменного стола. Жена сообщила ему, что я хочу сходить за девочкой в школу.
— Знаете, она прекрасно может и сама дойти…
Голос его звучал мягко, и он продолжал улыбаться. В общем, он смотрел на вещи так же, как его жена.
— Мы собирались поговорить с вами насчет нашей дочери, — сказала мадам Валадье. — Она хочет собаку.
Месье Валадье по-прежнему сидел на столе. Он качал ногой. Интересно, на чем сидели посетители, которых он принимал в этом кабинете? Может, он ставил для них раскладные стулья? Но у меня было впечатление, что сюда никто никогда не приходил.
— Вы должны объяснить ей, что это невозможно, — сказала Вера Валадье.
Ее, совершенно очевидно, приводила в ужас перспектива появления собаки в доме.
— Вы поговорите с ней сейчас?
У нее был такой встревоженный взгляд, что мне ничего не оставалось, как сказать: «Да, мадам».
Она улыбнулась. У нее явно гора свалилась с плеч.
— Я же просила вас не называть меня мадам, а просто Вера.
Она стояла рядом с мужем, опершись на стол.
— И вообще, было бы куда проще, если бы вы звали нас обоих Вера и Мишель.
Ее муж тоже улыбался. Они смотрели на меня оба, еще такие молодые, с гладкими лицами.
Для меня давнее проклятие и мучительные воспоминания были связаны только с одним человеком — моей матерью. А их дочке, похоже, — предстоит справляться с двоими, с их улыбками и гладкими лицами, какие с изумлением видишь иногда у преступников, долго остававшихся безнаказанными.
Месье Валадье достал из кармана куртки маленькую сигару и зажег ее зажигалкой. Он сделал затяжку и задумчиво выпустил дым. Потом повернулся ко мне.
— Я очень надеюсь на вас в этом деле с собакой.

Я сразу увидела ее. Она сидела на скамейке и читала иллюстрированный журнал. Десятка два девочек постарше рассыпались по двору. Пансионерки. Она не обращала на них ни малейшего внимания, как будто просто сидела и ждала целый день, не понимая, зачем она здесь. Она удивилась, что я появилась так рано.
Мы вышли на улицу Ферм.
— Нам не обязательно идти сразу домой, — сказала она.
Пройдя улицу до конца, мы углубились в ту часть Булонского леса, которая засажена соснами. Странно было гулять ноябрьским вечером под деревьями, напоминающими о лете и море. Мне тоже в ее возрасте не хотелось домой. Да и можно ли назвать домом огромную квартиру, где я оказалась вместе с матерью, не понимая, почему она здесь живет? Первый раз, когда она меня туда привела, я решила, что это квартира ее друзей, и удивилась, что мы остались там вечером вдвоем. «Я покажу тебе твою комнату», — объявила она. И когда я ложилась спать, мне было не по себе. В этой большущей пустой комнате, в слишком широкой для меня кровати, я все ждала, что кто-нибудь войдет и спросит, что я тут делаю. Да, я как будто чувствовала, что мы не по праву занимаем это жилье.
— Ты давно живешь в этом доме? — спросила я девочку.
В начале года она уже жила здесь. Но смутно помнила, где жила раньше. Что меня поразило, когда я впервые попала в дом к Валадье, это пустые комнаты, они сразу вызвали в памяти квартиру, где я жила с матерью в том же возрасте. Помню, в кухне висел на стене щиток с маленькими лампочками и рядом белые таблички, где черными буквами было написано: «Столовая», «Кабинет», «Прихожая», «Гостиная»… И «Детская». Кто эти — дети? Они же могли прийти в любую минуту и спросить, почему я расположилась в их комнате.
Темнело, но девочка всячески оттягивала возвращение. Мы довольно далеко ушли от дома ее родителей, да и их ли это дом? Кто еще знал спустя двенадцать лет, что, к примеру, моя мать тоже жила около Булонского леса, на авеню Малакофф? Квартира была не наша. Я потом догадалась, что мать поселилась там в отсутствие настоящих хозяев. Фредерика и кто-то из ее подруг говорили об этом как-то вечером в Фоссомброне, за ужином, а я сидела за столом. Некоторые слова врезаются детям в память, и даже если они не понимают их в тот момент, то поймут через двадцать лет. Это как мины, которых нас учили остерегаться в Фоссомброне. На Поляне боша наверняка осталось несколько штук с войны, и они вполне могут еще взорваться, хотя прошло столько времени.
Еще одна причина для страха. Однако мы все равно бегали на тот пустырь и играли там в прятки. Фредерика ездила в большую квартиру, чтобы, если удастся, забрать какие-то вещи, которые моя мать забыла взять уезжая.
Мы дошли до небольшого пруда, где зимой катаются на коньках. Красивые сумерки. Деревья выделялись на фоне сине-розового неба.
— Говорят, ты хочешь собаку?
Она смутилась, словно я проникла в ее тайну.
— Мне родители сказали.
Она насупилась и надула губы. Потом резко сказала:
— Они не разрешают.
— Я попробую их уговорить. Они наверняка поймут.
Она улыбнулась. Похоже, она мне доверяла. И думала, будто я в силах переубедить Веру и Мишеля Валадье. Но сама я не обольщалась. Эти двое были так же непрошибаемы, как Немка. Я сразу почувствовала. По Вериному лицу все было ясно с первого взгляда. Она жила под чужим именем. Его тоже, я уверена, звали не Мишель Валадье. И наверняка он уже не раз менял имена. А на его визитной карточке указан другой адрес. Не исключено, что он еще более хитрый и опасный человек, чем его жена.
Пора было все-таки возвращаться, и я пожалела, что дала девочке обещание заведомо невыполнимое. Мы шли по дорожкам для верховой езды к Ботаническому саду. Я твердо знала, что Вера и Мишель Валадье не дрогнут.
Дверь открыл Мишель. И, не говоря ни слова, вернулся в кабинет на первом этаже. Я услышала истерические крики. Мадам Валадье, Вера, почти визжала, но слов я разобрать не могла. Их голоса сливались, оба силились перекричать друг друга. Девочка застыла, широко раскрыв глаза. Ей было страшно, но я догадывалась, что для нее это страх привычный. Она неподвижно стояла в вестибюле, буквально замерев на месте, и мне, конечно, следовало поскорее увести ее куда-нибудь. Но куда? Потом мадам Валадье вышла из кабинета спокойная и спросила:
— Хорошо погуляли?
Сейчас она опять была похожа на таинственных холодных блондинок из старых американских фильмов. Следом появился месье Валадье. Тоже совершенно спокойный. На нем был элегантный костюм, а на щеке несколько длинных царапин, явно следы ногтей. Чьих? Веры Валадье? Они у нее длинные. Оба стояли в дверном проеме рядышком, с гладкими лицами убийц, безнаказанных по причине отсутствия улик. Казалось, они позируют, но не для полицейского фотографа, а для того, который на званых вечерах снимает входящих в зал гостей.
— Мадемуазель объяснила тебе все насчет собаки? — спросила Вера Валадье сдержанным светским тоном, совсем не тем, каким разговаривают на улице Дуэ, где, по ее словам, она жила в детстве. Под другим именем. — Собаки ужасно милые… Но от них столько грязи.
А Мишель Валадье добавил с той же интонацией, что его жена:
— Мама права… Брать в дом собаку действительно неразумно.
— Вот вырастешь и заводи себе собак сколько хочешь… Но не здесь и не теперь.
Голос Веры Валадье изменился. В нем слышалась какая-то горечь. Наверно, она подумала о том времени — годы летят быстро, — когда ее дочь вырастет, а она, Вера, будет навеки обречена бродить по переходам метро в желтом пальто.
Девочка не отвечала. Она лишь смотрела на них широко раскрытыми глазами.
— От собак можно подцепить всякую заразу, понимаешь? — сказал месье Валадье. — И потом, они кусаются.
Глаза у него теперь бегали, и он говорил торопливо, как уличный торговец-нелегал, заметивший вдали полицейского.
Я с трудом промолчала. Меня подмывало встать на защиту малышки, но я боялась, что дело опять дойдет до крика и она испугается. Но все-таки я не удержалась и, глядя прямо в глаза Мишелю Валадье, сказала:
— Вы поранились, месье?
И провела пальцем по своей щеке в том месте, где у него были царапины.
— Нет… С чего вы взяли?
— Надо обязательно продезинфицировать… Это как собачий укус… Можно заразиться бешенством…
Было видно, что он опешил. Вера тоже. Они смотрели на меня с опаской. В беспощадном свете люстры они выглядели просто сомнительной парочкой, попавшейся во время облавы.
— По-моему, мы опаздываем, — обратилась Вера к мужу.
Голос ее опять звучал холодно. Мишель Валадье посмотрел на ручные часы и все с той же деланной непринужденностью ответил:
— Да, пора идти…
Она сказала дочери:
— Для тебя есть ветчина в холодильнике. Сегодня мы, наверно, вернемся не поздно…
Девочка потихоньку перебралась поближе ко мне. Она вцепилась в мою руку, как человек, который хочет, чтобы ему помогли идти в темноте.
— Вам лучше уйти, — сказала Вера Валадье. — Она должна научиться оставаться одна.
Она взяла дочь за руку и потянула к себе.
— Мадемуазель уходит. Поужинай и ложись спать.
Девочка опять посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, которые, казалось, уже ничему не удивлялись. Мишель Валадье шагнул вперед, и она стояла теперь между обоими родителями.
— До завтра, — сказала я ей.
— До завтра.
Похоже, она не очень-то в это верила.

Оказавшись на улице, я села на скамейку в аллее возле Ботанического сада. Я сама не знала, чего дожидаюсь. Вскоре вышли месье и мадам Валадье. Она в шубе, он в темно-синем пальто. Оба держались на расстоянии друг от друга. Дойдя до черной машины, она села назад, а он за руль, как будто был ее шофером. Машина скрылась в направлении авеню Мадрид, и я подумала, что никогда ничего не узнаю об этих людях — ни их настоящих имен, ни фамилий, ни причин беспокойства, сквозившего порой во взгляде мадам Валадье, или отсутствия стульев в кабинете месье Валадье, на чьей визитной карточке стоял чужой адрес. А девочка? Она-то загадки для меня не представляла. Я догадывалась, что она чувствует. Я была в детстве примерно такой же.
На втором этаже, в ее комнате, зажегся свет. Очень хотелось подняться и побыть с ней. Мне показалось, что в окне промелькнула ее тень. Но я не стала звонить в дверь. Мне самой было тогда так плохо, что не хватало сил помогать кому-то еще. А потом, эта история с собакой напомнила мне один эпизод моего детства.
Я направилась к Порт-Майо, с облегчением удаляясь от Булонского леса. Днем там было еще ничего, особенно возле пруда-катка, вместе с девочкой. Но сейчас, в темноте, меня охватило ощущение пустоты, куда более страшное, чем на тротуаре улицы Кусту, у входа в «Небытие».
Справа начинался Булонский лес. Когда-то давно, ноябрьским вечером, там потерялась собака, и это будет мучить меня всю жизнь, в самые неожиданные моменты. Бессонными ночами и в дни одиночества. Но и летними днями тоже. Надо было объяснить девочке, что все эти истории с собаками совсем небезобидны.
Когда я сегодня вошла во двор и увидела ее на скамейке, я вспомнила другой школьный двор. Мне было столько же лет, сколько ей, и в том дворе тоже играли пансионерки постарше. Их обязывали заботиться о нас. По утрам они помогали нам одеваться, а вечером мыться и ложиться спать. Штопали нашу одежду. Мою старшую звали, как и меня, Тереза. Брюнетка с голубыми глазами и татуировкой у плеча. В моих воспоминаниях она чем-то похожа на аптекаршу. Другие пансионерки и даже монашки побаивались ее, но со мной она всегда была ласкова. Она воровала черный шоколад из кухонных запасов и приносила мне вечером в дортуар. Днем иногда водила меня в прачечную возле часовни, где старшие учились гладить.
Однажды за мной приехала мать. Она велела мне сесть в машину. Я села вперед, рядом с ней. Кажется, она тогда сказала, что я больше не вернусь в пансион. На заднем сиденье я увидела собаку. Машина стояла почти в том же месте, где меня незадолго до этого сбил пикап. Пансион, видимо, находился где-то недалеко от Лионского вокзала. Потому что, когда Жан Боран по воскресеньям встречал меня у ворот, мы потом шли к нему в гараж пешком. И в тот день, когда появилась мать с собакой, мы тоже проехали мимо Лионского вокзала. Улицы в Париже были тогда совсем пустые, и мне казалось, что на автомобиле едем мы одни.
Именно в тот день я первый раз пришла с ней в большую квартиру, и она показала мне МОЮ КОМНАТУ. Раньше, в тех редких случаях, когда Жан Боран водил меня повидаться с ней, мы доезжали с ним на метро до площади Звезды, где она еще жила в гостинице. Комната у нее была даже меньше, чем у меня на улице Кусту. Я нашла в железной коробке телеграмму на ее настоящее имя и на адрес этой гостиницы: Сюзанне Шовьер, гостиница «Сан-Ремо», улица Армайе, 8. Всякий раз я испытывала облегчение, обнаруживая адреса тех мест, о которых у меня остались смутные воспоминания, но которые постоянно всплывали в моих ночных кошмарах. Если бы я знала точно, где они находятся, и могла снова посмотреть хотя бы на фасады, уверена, это прекратилось бы.
Собака. Черный пудель. С первого дня он спал у меня в комнате. Мать никогда о нем не заботилась, да и вообще, как я теперь понимаю, не способна была заботиться ни о ком — ни о собаке, ни о ребенке. Скорее всего, ей кто-то этого пуделя подарил. Он был для нее просто игрушкой и очень быстро наскучил. До сих пор для меня загадка, каким чудом мы оба, пудель и я, очутились у нее в автомобиле. Вероятно, когда она поселилась в большой квартире и стала именоваться графиней Ольгой О’Дойе, ей понадобились собака и маленькая дочка.
Я гуляла с собакой около дома, вдоль всей улицы. До площади Порт-Майо и обратно. Не помню уже, как звали собаку. Мать не дала ей никакой клички. Это все происходило в самом начале нашей жизни в большой квартире. Меня еще не отдали в частную школу Сент-Андре, и я еще не была Маленьким Чудом. Жан Боран приезжал за мной каждый четверг и забирал на целый день к себе в гараж Пуделя я брала с собой. Я догадывалась, что мать забудет его покормить. Я сама готовила ему еду. Когда Жан Боран приезжал за мной, мы спускались в метро вместе с собакой, потихоньку. От Лионского вокзала шли до гаража пешком. Однажды я хотела снять с пуделя поводок. Он не мог попасть под машину, потому что машин на улицах не было. Но Жан Боран сказал, чтоб я этого не делала. Ведь меня саму чуть не задавил пикап около школы.
Мать отдала меня в частную школу Сент-Андре. Я ходила туда каждое утро и возвращалась вечером, в шесть часов. К несчастью, я не могла брать с собой собаку. Школа была рядом с домом, на улице Перголези. Я нашла точный адрес на листке бумаги в ежедневнике матери: школа Сент-Андре, ул. Перголези, 58. Кто порекомендовал ей отдать меня туда? Я проводила там целый день.
Однажды вечером, когда я вернулась, пуделя дома не оказалось. Я решила, что мать с ним вышла. Она мне обещала его выгуливать и кормить. На всякий случай я просила о том же самом повара-китайца, который готовил нам еду и по утрам приносил матери завтрак в спальню. Она вернулась чуть позже, без пуделя. И сказала, что потеряла его в Булонском лесу. Поводок лежал у нее в сумке, и она показала его мне как доказательство того, что это все правда. Она говорила совершенно спокойно. И нисколько не выглядела огорченной. Как будто ничего особенного не произошло. «Надо завтра дать объявление, и, может быть, нам его приведут». Она пошла за мной ко мне в комнату. Но тон у нее был такой безмятежный, такой равнодушный, что я почувствовала: она думает о другом. Одна я думала о собаке. Никто нам ее не привел. Мне стало страшно тушить свет в своей комнате. Я ведь отвыкла оставаться одна по ночам, потому что со мной спал пудель, и теперь это было еще хуже, чем в пансионе. Я представляла себе, как он бродит в темноте посреди Булонского леса. В тот вечер мать собиралась в гости, и я до сих пор помню, в каком она была платье. Голубом, с газовой накидкой. Это платье долго снилось мне в кошмарных снах, и всякий раз оно оказывалось надето на скелет.
Я оставила свет на всю ночь и оставляла на следующие ночи. Мне все время было страшно. Я думала, что вслед за собакой придет и моя очередь.
Странные мысли бродили у меня в голове, очень смутные, понадобилось двенадцать лет, чтобы они прояснились и я смогла выразить их словами. Однажды утром, незадолго до того, как я встретила в метро эту женщину в желтом пальто, я проснулась, повторяя про себя фразу из тех, что кажутся несуразицей, ибо выхвачены из последних обрывков забытого сна: НАДО УБИТЬ НЕМКУ, ЧТОБ ОТОМСТИТЬ ЗА СОБАКУ.

Около семи вечера я вернулась в свою комнату на улице Кусту и почувствовала, что не в силах ждать до среды возвращения аптекарши. Она уехала куда-то в провинцию на два дня. Но оставила мне номер телефона на случай, если вдруг понадобится: 225, в Бар-сюр-Об.
В подвале кафе на площади Бланш я попросила гардеробщицу соединить меня с номером 225 в Бар-сюр-Об. Но когда она уже сняла трубку, я сказала: «Не надо». Мне показалось неудобным надоедать аптекарше. Я взяла жетон, вошла в кабину и в конце концов набрала номер Моро-Бадмаева. Он слушал передачу, однако пригласил меня к себе. Мне стало легче, оттого что кто-то готов провести со мной вечер. Я не решалась ехать на метро до «Порт-д’Орлеан». Меня пугала пересадка на станции «Монпарнас-Бьенвеню». Коридор такой же длинный, как на «Шатле», и без движущейся дорожки. У меня хватало денег на такси. Как только я села в первую же машину из цепочки, ждавшей перед «Мулен-Ружем», я вдруг успокоилась, как в тот вечер, с аптекаршей.

Горел зеленый огонек приемника, Моро-Бадмаев сидел, опершись спиной о стену, и писал в блокноте с отрывными листами, слушая какого-то мужчину, который что-то говорил металлическим голосом на непонятном языке. На сей раз, сказал Моро-Бадмаев, нет нужды стенографировать. Он и так успевал записывать — мужчина говорил очень медленно. Сегодня он занимался этим для собственного удовольствия, а не для работы. Это был вечер поэзии. Его передавали откуда-то издалека, и голос время от времени заглушали помехи. Мужчина умолк, и кто-то заиграл на арфе. Бадмаев протянул мне листок, который я бережно храню до сих пор:

Már egy hete csak a mamára
gondolok mindig, meg-megállva.
Nyikorgó kosárral ölében,
ment a padlásra, ment serényen
Én még öszinte ember voltam,
orditottam toporzékoltam.
Hagyja a dagadt ruhát másra
Engem vigyen föl a padlásra .

Он перевел мне это стихотворение, но я не помню, о чем оно и на каком языке. Потом сделал радио потише, но зеленый огонек все равно горел.
— Мне кажется, вам не по себе.
Он посмотрел на меня так внимательно, что я расслабилась, как с аптекаршей. Мне захотелось все ему рассказать. И я рассказала про то, как мы гуляли с девочкой в Булонском лесу, про Веру и Мишеля Валадье, про возвращение на улицу Кусту. И про пуделя, который пропал навсегда почти двенадцать лет назад. Он спросил, какого цвета был пудель.
— Черный.
— А потом вы говорили об этом с матерью?
— Я больше не видела ее с того времени. Я считала, что она умерла в Марокко.
Я уже готова была рассказать ему про женщину в желтом пальто, про большой кирпичный дом в Венсене и про дверь Фальшивой Смерти, куда я так и не решилась постучать.
— У меня было странное детство…
Целый день он слушал радио и записывал в блокнот. Может же он теперь послушать меня.
— Когда мне было семь лет, меня звали Маленькое Чудо.
Он улыбнулся. Решил, конечно, что это очень милое, нежное прозвище для маленькой девочки. Его тоже, я уверена, мама называла всякими ласковыми именами, заходя поцеловать перед сном. Пушистик. Мышонок Чижик.
— Это не то, что вы думаете, — сказала я. — У меня это был сценический псевдоним.
Он сдвинул брови. Он не понял. В тот год моя мать тоже взяла псевдоним: Ольга О’Дойе. Она отказалась через какое-то время от своего фальшивого дворянства, но медная табличка с надписью ГРАФИНЯ ОЛЬГА О’ДОЙЕ так и осталась висеть на двери квартиры.
— Сценический псевдоним?
Я задумалась, стоит ли рассказывать ему все с самого начала. Про приезд матери в Париж, про балетную школу, гостиницу на улице Кусту, потом на улице Армайе, да и мои собственные первые воспоминания: пансион, пикап, эфир — из того времени, когда меня еще не звали Маленькое Чудо. Раз уж я открыла ему свой псевдоним, лучше придерживаться периода, когда мы стали жить вместе, мать и я, в большой квартире. Мало ей было собаки, потерянной в Булонском лесу. Ей понадобилось еще одно маленькое чудо, которое можно выставлять напоказ, поэтому, наверно, она и придумала так меня называть.
Он молчал. Может, почувствовал, что мне расхотелось объяснять или что я потеряла нить своих приключений. Я не решалась на него взглянуть. И неотрывно смотрела на зеленый огонек приемника, флюоресцирующее зеленое пятнышко, которое меня успокаивало.
— Надо показать вам фотографии… Вы поймете…
И я попыталась описать ему эти снимки, сделанные в один и тот же день: две артистки, Ольга О’Дойе и Маленькое Чудо, сфотографировались для съемок фильма, где моей матери предложили роль — ей, которая никогда не была актрисой. Предложили почему? И кто? Она пожелала, чтобы я сыграла в фильме ее дочь. Ее собственная роль не была главной, тем не менее она настояла, чтобы я находилась при ней. Вместо собаки. Надолго ли?
— А как назывался фильм?
— «Перекресток Стрелков».
Я произнесла это не задумываясь, как нечто заученное в детстве — молитву или слова песенки, которые знаешь от начала до конца, но смысла не понимаешь.
— Вы помните съемки?
Я пришла очень рано утром в какой-то огромный ангар. Меня привез Жан Боран. Потом днем, когда я освободилась и мне разрешили уйти, он повел меня в парк Бют-Шомон, неподалеку оттуда. Было лето и очень жарко. Я сыграла свою роль и не должна была больше возвращаться в ангар. Они попросили меня лечь на кровать, потом вскочить и сказать: «Мне страшно». Очень просто. В другой день велели, лежа на кровати, листать альбом с картинками. Потом в комнату входила моя мать в голубом воздушном платье — том самом, в котором она отправилась в гости, потеряв собаку. Она садилась ко мне на постель и долго смотрела на меня большими грустными глазами. Потом гладила меня по щеке, наклонялась и целовала, и все это мы повторяли много-много раз. В обычной жизни она никогда не бывала такой ласковой.
Он внимательно меня слушал. Потом что-то записал в блокнот. Я спросила что.
— Название фильма. Забавно было бы теперь его посмотреть, правда?
За двенадцать лет мне ни разу даже в голову не пришло посмотреть этот фильм. Для меня он как будто не существовал. Я никому о нем не рассказывала.
— Вы думаете, его можно посмотреть?
— Я попрошу приятеля, он работает в фильмотеке.
Мне стало страшно. Я почувствовала себя преступницей, успевшей позабыть про свое преступление, но вдруг оказалось, что где-то существуют улики. Преступница живет под чужим именем и так переменилась внешне, что узнать ее уже невозможно. Если б меня кто-нибудь спросил: «Вас случайно не звали когда-то Маленькое Чудо?» — я бы ответила нет и для меня в этом не было бы обмана. В тот июльский день, когда мать отвезла меня на Аустерлицкий вокзал и надела мне на шею картонку с надписью: «Тереза Шовьер. Фоссомброн-ла-Форе, улица Шмен дю Брео, дом мадам Шатийон», я поняла, что про Маленькое Чудо лучше забыть. К тому же мать строго-настрого наказала мне ни с кем в дороге не разговаривать и никому не говорить, где я жила в Париже. Я просто пансионерка, возвращаюсь домой на каникулы в Фоссомброн-ла-Форе, на улицу Шмен дю Брео. Поезд тронулся. Было очень много народу. Я стояла в коридоре. Хорошо, что у меня на шее висела табличка, иначе я затерялась бы среди всех этих людей. Забыла бы свое имя.
— Пожалуй, мне не очень хочется смотреть этот фильм, — сказала я.
Недавно в кафе на площади Бланш от какой-то женщины за соседним столиком я услышала выражение, которое заставило меня содрогнуться: «Скелет в шкафу». Мне хотелось спросить у Моро-Бадмаева, не портится ли от времени кинопленка, может быть, она тоже подвержена тлению, как мертвецы. Тогда лица Ольги О’Дойе и Маленького Чуда оказались бы изъедены цвелью и голоса их стали бы неслышны.

Он сказал, что я очень бледная, и предложил поужинать вместе где-нибудь поблизости.
Мы дошли по левой стороне бульвара Журдан до какого-то большого кафе. Он выбрал столик на застекленной террасе.
— Видите, мы находимся прямо напротив Университетского городка.
Он указал на большой дом по другую сторону бульвара, похожий на замок.
— Студенты, которые там живут, приходят сюда, и, поскольку все они говорят на разных языках, кафе назвали «Вавилон».
Я огляделась. Было уже поздно и совсем мало народу.
— Я часто сижу здесь и слушаю, как они болтают на своих языках. Отличная тренировка. Попадаются даже студенты из Ирана, но, увы, никто из них не говорит на степном фарси.
Кухня уже не работала, и он заказал два сандвича.
— Что вы будете пить?
— Стакан виски, чистого.
Примерно в этот же час я зашла тогда ночью за сигаретами в бар «Кантер» на улице Пюже. И сейчас вспомнила, как мне было хорошо, когда я выпила виски. Я свободно дышала, тревога отпустила меня, исчезла гнетущая тяжесть в груди. Мне стало почти так же легко, как в детстве от эфира.
— Вы, наверно, получили прекрасное образование.
Я вдруг испугалась, не прозвучал ли в моем голосе оттенок зависти или горечи.
— Только аттестат и Школа восточных языков…
— Как вы думаете, я могла бы записаться в Школу восточных языков?
— Конечно.
Значит, я не совсем уж и наврала аптекарше.
— У вас есть аттестат?
Я хотела сначала ответить да, но это было бы слишком глупо — опять врать, особенно теперь, когда я столько рассказала ему.
— Нет, к сожалению.
Наверно, у меня был такой пристыженный и опечаленный вид, что он, пожав плечами, сказал:
— Ничего страшного, подумаешь! Есть масса прекрасных людей без всякого аттестата.
Я стала припоминать, в каких школах я училась. Сначала пансион, с пяти лет, где нас опекали старшие девочки. Интересно, что сталось с Терезой? У нее хоть была примета, по которой я смогла бы ее узнать: татуировка на плече. Она говорила, что это морская звезда. Потом школа Сент-Андре, во времена большой квартиры, когда я снова начала жить с матерью. Но очень скоро она дала мне это имя, Маленькое Чудо, и потребовала, чтобы я снималась вместе с ней в «Перекрестке Стрелков». Со школой Сент-Андре было покончено. Еще помню молодого человека, очень недолго служившего моим гувернером. Возможно, мать нашла его через агентство Тейлора и через этого рыжего господина, который послал меня к Валадье. В Париже тогда стояла очень снежная зима, и он водил меня кататься на санках в парк на Трокадеро.
— У вас нет аппетита?
Я только что отхлебнула глоток виски, и он смотрел на меня с беспокойством. Я не прикоснулась к сандвичу.
— Наверно, стоит все-таки что-то съесть…
Я заставила себя откусить кусочек, но проглотила с большим трудом. Потом отпила еще виски. У меня не было привычки к спиртному. Я чувствовала горечь во рту, но постепенно виски начинало действовать.
— Часто вы пьете что-то подобное?
— Нет. Только сегодня, так легче рассказывать…
Обязательно покажу ему фотографию из «Перекрестка Стрелков», которую я засунула на самое дно железной коробки. Чтобы пореже попадалась на глаза. Я там в ночной рубашке, с широко раскрытыми глазами, в руке у меня электрический фонарик, и я брожу по коридорам замка. Я выбежала из своей комнаты, испугавшись грозы.
— Мне непонятна одна вещь. Почему ваша мать вас бросила и уехала в Марокко?
Странное ощущение, когда вам задают вопрос, который до сих пор только вы сами себе задавали… В доме в Фоссомброн-ла-Форе я ловила иногда обрывки разговоров между Фредерикой и ее приятельницами.
Они думали, я не слышу или слишком мала, чтобы понять. Некоторые фразы засели у меня в голове. Однажды та брюнетка, которая знала мою мать в юности и не любила ее, сказала: «Счастье для Ольги, что она успела вовремя уехать из Парижа…» Мне было лет тринадцать, и это прозвучало для меня загадкой, но я не отважилась расспрашивать Фредерику.
— Точно не знаю, — ответила я. — Кажется, она уехала с мужчиной.
Да, какой-то мужчина увез ее или ждал там и просил приехать. Жан Боран? Вряд ли. Он захотел бы взять с собой и меня. Как-то вечером, в отсутствие Фредерики, они опять говорили о моей матери, и брюнетка сказала: «Вокруг Ольги вертелись весьма сомнительные мужики». Один из этих «мужиков» заплатил — как она утверждала, — «чтобы Ольга снялась в кино». Я догадалась, что речь о «Перекрестке Стрелков».
Как-то летом мы отправились гулять в лес с Фредерикой. Надо было дойти до конца улицы Шмен дю Брео, и там начинался лес. Я спросила, как получилось, что моя мать вдруг переехала в большую квартиру. Она познакомилась с одним человеком, и он поселил ее туда. Но как его звали, никто не знал. Это наверняка он увез ее в Марокко. Потом в моем воображении часто возникал мужчина без лица, несущий чемоданы под покровом ночи. Встречи в гостиничных холлах, на вокзальных перронах, и всегда в тусклом синеватом свете дежурной лампы. Фургоны, которые загружают в пустых гаражах вроде того, что был у Жана Борана, рядом с Лионским вокзалом. И запах прелой листвы и гнили, запах Булонского леса в тот вечер, когда она потеряла собаку.

Было, наверно, совсем поздно, поскольку к нам подошел официант и объявил, что кафе закрывается.
— Хотите, зайдем ко мне? — спросил Моро-Бадмаев.
Он прочел мои мысли. От страха, что сейчас я останусь одна, теперь уже на Порт-д’Орлеан, мне опять не хватало воздуха.
В квартире он предложил выпить чего-нибудь горячего. Я слышала, как он открывает и закрывает буфет на кухне, кипятит воду. Звякнула кастрюлька. Прилечь бы ненадолго, и мне стало бы лучше. Лампочка на штативе светила теплым неярким светом. Хотелось включить приемник, увидеть зеленый огонек. Я уже лежала, положив голову на подушку — более мягкую, чем та, к которой я привыкла на улице Кусту, — и у меня было ощущение, будто с меня сняли стальной корсет или гипс, сдавливавший грудь. Хорошо бы пролежать так целый день, где-нибудь далеко от Парижа, на юге Франции или в Риме, и чтоб сквозь решетчатые ставни проникали солнечные лучи… Он вошел с подносом. Я приподнялась. Мне было неловко. Он сказал: «Нет-нет, что вы, лежите» — и поставил поднос на пол перед матрасом.
Потом принес чашку. Подтянул мне под спину подушку и прислонил ее к стене, чтобы я могла на нее откинуться.
— Вы не хотите снять пальто?
Я даже забыла, что я в пальто. И в сапогах. Я поставила чашку на пол около себя. Он помог мне снять пальто и сапоги. Когда он стянул сапоги, я испытала настоящее блаженство, словно с меня сняли кандалы, какими сковывают щиколотки каторжникам и приговоренным к смерти. Я вспомнила щиколотки матери, которые должна была массировать и из-за которых ей пришлось бросить балет. Вся ее загубленная жизнь, все несчастья сосредоточились в щиколотках, и наверняка оттуда по всему телу расходилась волнами пульсирующая боль. Теперь я понимала мать лучше. Он снова подал мне чашку.
— Жасминовый чай. Надеюсь, вам понравится.
Наверно, я и правда ужасно выглядела, раз он так заботливо и тихо со мной разговаривал, почти шепотом. Я чуть не спросила, не больной ли у меня вид, но раздумала. Лучше не знать.
— Мне кажется, воспоминания детства не дают вам покоя, — сказал он.
Все началось, когда я увидела в метро женщину в желтом пальто. Прежде я почти не думала об этом.
Я отхлебнула чаю. Он был не такой горький, как виски.
Бадмаев открыл блокнот.
— Вы можете мне довериться. Я все понимаю, даже чужие языки, а ваш для меня совсем не чужой.
Он был, похоже, взволнован этим признанием. И я тоже была слегка взволнована.
— Как я понял, вы так и не узнали, кто снимал для вашей матери эту большую квартиру…
Помню, в гостиной был встроенный шкаф, в том месте, где ступеньки образовывали подобие эстрады. Мать открывала дверцу в стене и вынимала пачки денег. Я даже видела, как она однажды дала такую пачку Жану Борану, когда он зашел за мной в какой-то из четвергов. Судя по всему, сокровищница не истощалась до самого конца, до того дня, когда она отвезла меня на Аустерлицкий вокзал. И даже в тот день, перед тем как посадить меня в поезд, она сунула мне в чемодан конверт, где лежало несколько таких пачек: «Отдай это Фредерике, чтобы она позаботилась о тебе…» Я задумывалась потом не раз, откуда брались эти деньги. От того же самого человека, который снял квартиру? И чье имя осталось никому не известным? Как и лицо. Сколько я ни рылась в памяти, я не помнила, чтобы какой-нибудь мужчина регулярно у нас бывал. И это точно не Жан Боран, потому что она сама давала ему деньги. В сущности, не исключено, что тот человек — мой отец. Но он не хотел показываться, хотел остаться неизвестным отцом. Он приходил, скорее всего, очень поздно, часа в три ночи, когда я спала. Часто, просыпаясь, я слышала в квартире чьи-то голоса. Моя комната находилась довольно близко от комнаты матери. Спустя двенадцать лет мне было интересно, что она испытывала в первый вечер, оказавшись в такой квартире после гостиничного номера на улице Армайе. Ощущение взятого у жизни реванша? У нее не вышло стать звездой балета, но теперь она под новым именем собиралась сниматься в кино и хотела иметь меня при себе, как дрессированную собачку. И за этот фильм, как я поняла в Фоссомброне, слушая их разговоры, тоже заплатил тот человек чьего имени я не знала.
— Извините… Если вы не против…
Он встал, наклонился над приемником, повернул ручку. Зажегся зеленый огонек.
— Я должен сегодня ночью слушать передачу… Для работы… Но я не знаю точно, во сколько она начинается…
Он медленно крутил ручку, словно нужную станцию было очень трудно поймать. Кто-то говорил на незнакомом языке с гортанными звуками, делая длинные паузы.
— Вот… поймал…
После каждой фразы он что-то записывал в блокнот.
— Это программа ночных передач… Та, что мне нужна, будет не сейчас…
Я обрадовалась зеленому огоньку. Не знаю почему, он действовал на меня умиротворяюще, как зажженная лампа в коридоре около детской. Если дети проснутся среди ночи, то в приоткрытую дверь увидят свет…
— Ничего, если я оставлю радио? На всякий случай, чтобы не пропустить передачу…
Теперь там играла музыка, похожая на ту, что я слышала ночью на улице Кусту, с аптекаршей. Чистая и отрывистая мелодия, как будто сомнамбула идет ночью по пустынной площади или дует ветер на морской набережной в ноябре.
— Вам музыка не мешает?
— Нет.
Если бы я слушала ее одна, она вогнала бы меня в тоску, но с ним я ничего такого не чувствовала. Наоборот, она, скорее, успокаивала меня, эта музыка.
— А вы еще помните адрес большой квартиры?
На обложке записной книжки в графе «В случае утери вернуть…» ее размашистым почерком было написано: «Графине Ольге О’Дойе, Отей 15–28».
— Я помню даже телефон, — сказала я.
Столько раз я набирала его в кафе… Кто-то из завсегдатаев даже назвал меня «малышкой из 129-го»… Это бывало обычно под вечер, когда я приходила из школы и никто мне не открывал. Ни мать, ни повар-китаец, ни его жена. Повар возвращался часам к семи, а графиня Ольга О’Дойе могла не вернуться до утра. И каждый раз я успокаивала себя тем, что она, наверно, не слышит дверного звонка. Но обязательно услышит телефон. Отей 15–28.
— Можно попробовать набрать номер, — сказал Моро-Бадмаев с улыбкой.
За двенадцать лет у меня ни разу не возникало мысли это сделать. В Фоссомброне, когда Фредерика кому-то сказала, что ездила на авеню Малакофф за вещами, оставленными моей матерью, я подумала: за какими вещами? За картиной Толи Сунгурова? Но она объяснила мне, что не смогла войти. Квартиру опечатали. Да, на двери были красные сургучные печати. В ту ночь мне снилось, что у матери на плече красное клеймо, выжженное раскаленным железом.
— Вы сказали «Отей 15–28»?
Он взял телефон около ночного столика, поставил на кровать. Передал мне отводной наушник и набрал номер. Во времена большой квартиры мне с трудом удавалось дотянуться, чтобы разглядеть буквы и цифры на телефонном диске в кафе.
Долго шли гудки. У них был странный звук, далекий, глуховатый. Кто жил теперь в этой квартире? Настоящие владельцы, конечно. Настоящие дети — те, с таблички на кухне, — снова поселились в своей детской, которую я незаконно занимала два года. А в комнате, где спала моя мать, теперь спали настоящие родители.
— Похоже, никого нет, — сказал Моро-Бадмаев.
Я продолжала держать наушник. В конце концов сработало соединение, но никто не ответил. Голоса, голоса — близкие, далекие, мужские, женские. Они звали друг друга и пытались отвечать, наугад. Иногда я отчетливо слышала, как двое говорят между собой, и их разговор заглушал все остальные звуки.
— Номер никому не принадлежит. Люди пользуются им, чтобы знакомиться, назначать свидания. Это называется «Сеть».
А вдруг это голоса людей из записной книжки матери, тех, чьи телефоны больше не отвечают? Был еще слышен какой-то шорох — ветер в летней листве на авеню Малакофф. И я подумала, что после нашего отъезда в квартире никто больше не живет, только привидения и эти голоса. Окна остались открыты настежь, поэтому и слышен ветер. Электричество отключено, как в ночь, когда я испугалась бомбежки и прибежала к матери в гостиную. Она зажгла свечи.
К ней редко приходили гости. Две женщины бывали почаще: толстуха Мадлен-Луи и Симона Букро. Потом я снова увидела их в доме у Фредерики, в Фоссомброн-ла-Форе, но они избегали меня и явно не хотели говорить со мной о матери. Возможно, чувствовали за собой какую-то вину.
Симона Букро, блондинка с маленькой головой и личиком мумии, поражала меня своей худобой. Брюнетка как-то сказала, что Симона лечилась от наркозависимости. И еще, думая, что я поднялась к себе в комнату: «Это Симона снабжала бедную Ольгу…» Я записала ее слова на листочке бумаги. Сколько же я, начиная лет с четырнадцати, подслушала их разговоров, чтобы разобраться… Я спросила у Фредерики, что это значит. «Твоя мать принимала иногда морфий после своего несчастного случая». Я не поняла, что за несчастный случай она имеет в виду. Щиколотки? Говорят, морфий хорошо снимает боль.
Я все еще держала наушник Голоса заглушал шум ветра в листве. Я представила себе, как от этого ветра хлопают двери и окна и в квартиру влетают охапки опавших листьев, ложась на паркет и на покрытые плюшем ступеньки. Плюш наверняка сгнил и превратился в мох, оконные стекла разбились. Сотни кошек бродят по комнатам. И черные собаки, как та, которую она потеряла в Булонском лесу.
— Вы узнали чей-то голос? — спросил Моро-Бадмаев. Он положил трубку на кровать и улыбался мне.
— Нет.
Я опустила трубку на рычаг и поставила телефон на пол.
— Мне страшно возвращаться одной, — сказала я.
— Но вы же можете остаться здесь! — Он тряхнул головой, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — А сейчас мне надо поработать… надеюсь, радио не будет вас беспокоить…
Он вышел из комнаты, потом вернулся, неся старый абажур, и кое-как укрепил его на штативе. Свет лампочки стал еще слабее. Потом сел на край матраса, у приемника. И положил блокнот с отрывными листами на колени.
— Свет не слишком яркий?
Я ответила, что нет, все хорошо.
Я легла на другую половину постели, куда свет не падал. По радио говорил все тот же голос, с теми же гортанными звуками. С такими же паузами между фразами. Моро-Бадмаев слушал и делал записи в блокноте. Я не могла отвести глаз от зеленого огонька и незаметно заснула.

В среду аптекарша вернулась из Барсюр-Об. Я позвонила ей, она сказала, что может встретиться со мной вечером. И предложила приехать куда-нибудь в ее квартал, но мне было страшно входить в метро и передвигаться одной по Парижу. Поэтому я пригласила ее поужинать в кафе на площади Бланш.
Я раздумывала, чем бы заняться до вечера. Ехать в Нёйи и гулять с малышкой я была не в состоянии. Особенно я боялась идти вдоль Булонского леса, где потерялся пудель. Почти каждый день я гуляла с ним недалеко от Порт-Майо. Там был луна-парк Однажды мать спросила, не хочу ли я туда сходить. Я подумала, что она собирается пойти со мной. Но нет. Сейчас я уверена, что ей просто нужно было отослать меня куда-нибудь из дому в тот день. Может, у нее было свидание с этим типом, чьего имени никто не знал и который поселил нас в большую квартиру. Она открыла дверцу в стене гостиной, дала мне крупную купюру и сказала: «Пойди погуляй в луна-парке». Я удивилась, зачем она дает мне такие деньги. Но она явно спешила меня выпроводить, и я не осмелилась спорить. На улице я решила не ходить в луна-парк Но вечером она могла начать расспрашивать, попросить показать входной билет и билеты на аттракционы: если она что-то вбила себе в голову, врать было рискованно. А я в то время врать совсем не умела.
Я купила у входа билет, и кассир удивился, что я расплачиваюсь такой купюрой. Однако дал мне сдачу и пропустил. Зимний день. Казалось, это не день, а вечер. Среди ярких балаганчиков я чувствовала себя как в дурном сне. Особенно меня поразило безмолвие. Большинство аттракционов не работало. Карусели крутились в полной тишине, и на них никого не было видно. И никого в аллеях. Я дошла до самой большой карусели. Сани поднимались и опускались на полной скорости, совершенно пустые. У входа на карусель я заметила троих мальчишек, старше меня. На всех были старые худые башмаки, причем от разных пар. И серые дырявые блузы, которые им были малы. Они, судя по всему, пробрались в парк без билета, потому что то и дело озирались по сторонам, словно боялись, что их поймают. Но им явно хотелось покататься на большой карусели. Я подошла к ним. Сунула самому высокому деньги, которые у меня остались. И бросилась бежать, мечтая, чтобы меня выпустили.
Нет, я не пойду сегодня к Валадье, но надо их предупредить. Я дошла до почты на площади Аббесс, купив по дороге в кафе «Мулен» конверт и листок почтовой бумаги. Устроившись у одного из окошечек, написала:

Дорогая Вера Валадье! Я не смогу сегодня прийти и побыть с вашей дочерью, так как плохо себя чувствую. Хочу пару дней посидеть дома и в субботу буду у вас, как обычно, в 4 часа. Извините. Дружеский привет месье Мишелю Валадье.
Тереза

Чтобы письмо успело дойти вовремя, я отправила его пневматической почтой. Потом немножко погуляла. Светило солнце, и мне понемногу становилось лучше. Я легко дышала. Остановившись возле садов Сакре-Кёр, следила как завороженная за скольжением фуникулера. Потом вернулась к себе в комнату на улицу Кусту, легла и попыталась читать книгу, которую дал мне Моро-Бадмаев. Уже не в первый раз. Я начинала, старалась не отвлекаться, возвращалась все время к первой фразе, как к трамплину для прыжка, и эта фраза осталась у меня в голове: «Окраина жизни не дает своим обитателям того комфорта, к которому привыкли те, кто живет в центре больших городов».

Я назначила ей встречу в восемь часов в кафе на площади Бланш. В том, что похоже на маленький домик. Там есть зал на втором этаже, но мы договорились, что я буду ждать ее на первом.
Я пришла на полчаса раньше и выбрала столик возле большого окна, выходившего на улицу Бланш. Официант спросил, не хочу ли я что-нибудь выпить, и у меня на миг возникло искушение заказать неразбавленного виски. Но это было глупо — в виски я сейчас не нуждалась. Я не чувствовала тяжести, которая обычно мешала мне дышать. Я ответила, что жду человека, и эти два простых слова подействовали на меня так же благотворно, как порция виски.
Она вошла в зал ровно в восемь. В том же меховом пальто, что и в прошлый раз, и в туфлях без каблуков. Она увидела меня сразу. Пока она шла к столику, мне показалось, что у нее балетная походка, но я лично предпочитала, чтобы она все-таки была аптекаршей. Она поцеловала меня в лоб и села рядом на банкетку.
— Вам сегодня получше?
Она улыбалась. Чувствовалось что-то надежное в этой улыбке и взгляде. Только сейчас я заметила, что у нее зеленые глаза. Я была не в себе в то воскресенье в аптеке, когда сидела там в кресле, а потом, в гостинице, свет горел очень тускло, не так, как здесь.
— Я вам кое-что принесла, чтобы подлечиться.
Она вынула из кармана пальто, которое положила на банкетку, две коробочки с лекарствами.
— Это сироп от кашля… Пить четыре раза в день… А это снотворные таблетки… По одной на ночь или когда чувствуете, что что-то не так…
Она положила коробочки передо мной на стол.
— Я считаю, что вам надо проделать курс уколов витамина В12.
Я сказала просто спасибо. Мне хотелось сказать куда больше, но я разучилась, отвыкла, чтобы обо мне кто-то заботился, с того дня, как добрые монашки дали мне понюхать тампон с эфиром, когда меня сбила машина.
Мы посидели несколько минут молча. Несмотря на твердость характера, которую я в ней чувствовала, у меня было впечатление, что она так же застенчива, как и я.
— Скажите, вы не были раньше балериной?
Она удивленно на меня посмотрела, потом рассмеялась:
— С чего вы взяли?
— Мне показалось, что у вас балетная походка.
Она ответила, что, как многие дети, до двенадцати лет ходила в танцкласс. Но и только. Я вспомнила другую фотографию из коробки. Две девочки лет двенадцати в балетных трико. На обороте детским почерком фиолетовыми чернилами написано: «Жозетта Дагори и Сюзанна» — так звали на самом деле мою мать. Такая же фотография висела у Жана Борана в конторе над гаражом. Все еще шло хорошо в те времена, когда сделан этот снимок. Но когда же произошел несчастный случай с ее щиколотками или просто несчастный случай? Сколько ей тогда было лет? Теперь уже не узнаешь. Не у кого спросить.
Когда подошел официант, она удивилась, что я ничего не заказываю себе.
— Надо набираться сил, вы выглядите ослабевшей…
Моро-Бадмаев говорил то же самое, но у нее это звучало убедительнее.
— Мне не хочется есть.
— Тогда я с вами поделюсь.
Я не посмела спорить. Она положила мне половину своей порции, и я заставляла себя есть, закрывая глаза и считая глотки.
— Вы часто сюда ходите?
Я ходила в основном по утрам, к открытию, очень рано, когда чувствовала себя лучше всего. Такое облегчение — освободиться от тяжелого сна и ночных кошмаров!
— Давно я не была в этих краях. — И она указала мне через окно на аптеку на противоположной стороне улицы Бланш. — Здесь было мое первое место работы, когда я только начинала… Там, где я сейчас, намного спокойнее.
Возможно, она знала мою мать, когда та, после своего «несчастного случая», работала где-то здесь танцовщицей и жила в гостинице. Годы путались у меня в голове.
— Наверно, в то время здесь было много танцовщиц, — сказала я. — Вы знали кого-нибудь из них?
Она сдвинула брови.
— Тут был самый разный народ…
— Вы работали по ночам?
— Да. Довольно часто. — Она по-прежнему хмурилась. — Я не очень люблю говорить о прошлом… Вы почти ничего не едите. Так нельзя.
Я проглотила кусочек, чтобы сделать ей приятное.
— Вы собираетесь еще долго жить в этом районе? Может, стоит поискать комнату поближе к Школе восточных языков?
Ну да, ведь я же наврала, будто учусь в Школе восточных языков. Я и забыла, что она считает меня студенткой.
— Конечно. Я планирую переехать, как только получится…
Мне хотелось сказать ей, что на том месте, где я сейчас сижу, на площади Бланш, возможно, сидела двадцать лет назад моя мать. И когда я родилась, она жила, как и я теперь, в доме номер 11 по улице Кусту, не исключено даже, что в той же самой комнате.
— Отсюда удобно добираться, — сказала я. — Сажусь на метро и еду по прямой до «Севр-Бабилона».
У нее опять промелькнула ироничная усмешка, как будто она мне не верит. Я говорила наобум. Я и представления не имела, где находится эта Школа восточных языков.
— У вас такой удрученный вид, — сказала она. — Мне хочется знать, что вас так тревожит…
Она приблизила ко мне лицо. Зеленые глаза смотрели прямо на меня. Она пыталась прочесть мои мысли, я готова была застыть в сладком оцепенении и говорить, говорить без остановки, рассказать ей все. И она не будет ничего записывать, как Моро-Бадмаев.
— Я еще поживу немного в этом квартале, и конец.
Чем дольше она всматривалась в меня своими зелеными глазами, тем яснее я видела себя сама. Мне даже казалось, что я от себя отделилась. Все очень просто: девятнадцатилетняя девушка, шатенка, сидит на банкетке в кафе на площади Бланш. У тебя рост метр шестьдесят, ты в шерстяном свитере грязно-белого цвета с вывязанными косичками. Ты еще поживешь тут немного, и конец. Ты здесь потому, что хотела в последний раз попробовать подняться по течению лет, чтобы разобраться. Именно здесь, под этими электрическими лампочками на площади Бланш, все и началось. И ты последний раз вернулась в Родные Места, узнать, не было ли другого пути и не могло ли все сложиться иначе.
— Чему конец? — спросила она.
— Ничему.
И я проглотила еще кусок, чтоб доставить ей удовольствие.
— Возьмите хотя бы десерт.
— Нет, спасибо. Но мы могли бы с вами что-нибудь выпить.
— Вряд ли вам сейчас на пользу крепкие напитки.
Мне нравилась ее ироничная улыбка и манера выражаться ясно и прямо.
— Вы давно не выезжали из Парижа?
Я сказала, что с шестнадцати лет. Не считая двух или трех раз, когда этот мой знакомый, Вурлицер, возил меня на Северное море.
— Вам нужно на свежий воздух. Хотите, поедем вместе в субботу? Мне опять надо дня на три в Бар-сюр-Об… Вам сразу станет лучше… У меня там дом в окрестностях.
Бар-сюр-Об. Я представила себе первые лучи солнца, усыпанную росой траву, прогулку вдоль реки… Я готова была размечтаться от самых простых названий .
Она еще раз спросила, не хочу ли я поехать с ней в субботу в Бар-сюр-Об.
— К сожалению, я должна работать в субботу, — ответила я.
— Но я еду около шести вечера…
— Тогда я, наверно, смогу. Это, правда, так любезно с вашей стороны.
Я отпрошусь пораньше у Веры Валадье. А девочка? Вряд ли они будут против, если я заберу ее на пару дней в Бар-сюр-Об.
Мы шли по бульвару. Я не осмеливалась попросить ее опять остаться у меня ночевать. Если что, всегда можно позвонить Моро-Бадмаеву. А вдруг он занят где-то до завтра и его нет дома?
Она почувствовала мою тревогу. Взяла меня под руку и сказала:
— Если хотите, я провожу вас.
Мы повернули на улицу Кусту.
Проходя мимо темного деревянного фасада «Небытия», я увидела у входа афишу «СЕН-ВЕРН. ЕГО ДЕВОЧКИ И ПОЕЗД-ПРИЗРАК» и вспомнила слова Фредерики, когда она рассказывала мне о матери и о «несчастном случае», из-за которого мать бросила настоящий балет и танцевала в заведениях вроде этого: «Скаковая лошадь, которую ведут на бойню».
— Вы не собираетесь, надеюсь, сесть на поезд-призрак? — спросила аптекарша.
Ее улыбка успокоила меня.
В комнате она вынула из кармана коробочки с лекарствами и положила на ночной столик.
— Не забудете? Я написала на упаковках, как принимать…
Потом наклонилась ко мне:
— Вы очень бледненькая… Я уверена, что три дня за городом пойдут вам на пользу. Прямо около дома лес, где можно отлично погулять.
Она провела рукой по моему лбу.
— Ложитесь…
Я легла, и она сказала, чтобы я сняла пальто.
— У меня ощущение, что сейчас за вами надо присматривать в оба…
Она тоже сняла шубу и укрыла меня.
— У вас до сих пор не топят… Надо вам переехать ко мне и перезимовать в моей квартире.
Она сидела на краю кровати и опять смотрела на меня зелеными глазами.

Я вышла на «Порт-Майо» и пошла по аллее вдоль Ботанического сада. Стоял холодный, но солнечный день, и небо было прозрачно-голубое, наверно как в Марокко. Все окна дома Валадье были закрыты ставнями. Когда я собиралась позвонить в звонок, я увидела засунутое под дверь письмо. Я подняла его. Это оказалось письмо, которое я отправила в среду с площади Аббесс. Я позвонила. Никто не открыл.
Я подождала немного, сидя на ступеньке. Солнце слепило глаза. Я встала и позвонила еще раз. И тут решила, что ждать не имеет смысла. Они уехали. Дом должны опечатать. У меня ведь в прошлый раз было такое предчувствие.
Я держала письмо в руке. И вдруг ощутила, как возвращается головокружение. Я давно знаю, что это такое, еще со времен Фоссомброна, когда училась переходить мостик. Один раз бегом, потом быстрым шагом, а на третий раз я старалась идти как можно медленнее, по самой середине моста. И теперь тоже надо было заставить себя идти медленно, не держась за парапет, твердя про себя успокоительные слова. Бар-сюр-Об. Аптекарша. Около дома лес, где можно отлично погулять. Я шла по аллее вдоль Ботанического сада, уходя все дальше и дальше от дома с закрытыми ставнями. Головокружение усиливалось. Это из-за письма, которое зря засовывали под дверь и которое никто никогда не распечатает. А ведь я отправила его с почты на площади Аббесс, такой же точно, как все остальные почты в Париже, во Франции. Письма, адресованные мне из Марокко, наверно тоже остались нераспечатанными. На конвертах был неправильный адрес или просто ошибка в написании, и этого оказалось достаточно, чтобы они пропали одно за другим, завалявшись на какой-нибудь неведомой почте. А может, их отослали назад в Марокко, но там уже никого не было к этому времени. И они потерялись. Как пудель.

Когда я вышла из метро, по-прежнему светило солнце и небо было голубое, как в Марокко. Я зашла в «Монопри» на улице Фонтен и купила бутылку минеральной воды и плитку молочного шоколада без орехов. Потом перешла площадь Бланш и срезала угол по улице Пюже.
В комнате я села на кровать, лицом к окну. Поставила бутылку воды на пол, а шоколад положила на кровать. Я открыла одну из коробочек, которые принесла аптекарша, и высыпала часть содержимого в руку. Маленькие белые таблетки. Я положила их в рот и проглотила, запив минеральной водой из горлышка. Потом съела кусочек шоколада. Потом повторила все это еще несколько раз. С шоколадом глоталось легче.

Сначала я не поняла, где я. Белые стены и электрический свет. Я лежала на кровати, но на другой, не той, что на улице Кусту. Без подушки. Головой на простыне. Вошла черноволосая медсестра и принесла йогурт. Поставила его за моей головой, на некотором расстоянии, прямо на простыню. Она ждала и наблюдала за мной. Я сказала: «Не могу достать». Она сказала: «Ничего. Придется постараться». И вышла. Я расплакалась.
Я находилась в большом стеклянном ящике. Потихоньку я огляделась. В других таких же ящиках были аквариумы. Это, наверно, аптекарша привезла меня сюда. Мы ведь договорились с ней встретиться в шесть часов, чтобы ехать в Бар-сюр-Об. В аквариумах двигались какие-то тени, вероятно рыбы. Я слышала все более громкий шум бегущих струй. Когда-то давным-давно я застряла во льдах, теперь льды таяли и журчала вода. Я лежала и гадала, что это за тени в аквариумах. Как мне потом объяснили, нигде не было места и меня положили в отделение для недоношенных детей. Долго еще я слышала журчание воды — знак, что для меня тоже с этого дня началась жизнь.

001

(Tashriflar: umumiy 65, bugungi 1)

Izoh qoldiring